Младшая сестра

Баджи хотела что-то добавить, но осеклась: давно привыкла она читать в глазах своей дочки, словно в открытой книге, но сейчас впервые увидела в них отчуждение и враждебный огонек: Нинель готова была смести со своего пути все препятствия! Нужно было погасить этот огонь любой ценой, и Баджи, сделав над собой усилие, почти с мольбой в голосе сказала:

— Подумай, дочка, как отнесся бы твой отец к тому, что ты хочешь сблизиться с чуждыми нам людьми, с мусаватистом. Ведь должна же ты уважать память Александра Филиппова!

— Мусаватистов уже давно не существует, ты ворошишь вчерашний день. А кроме того, странно… — Нинель овладела собой и говорила теперь с холодным спокойствием. — Ты считаешься с памятью Александра Филиппова лишь тогда, когда дело касается меня…

— Что ты хочешь сказать?

— Неужели не ясно?

— Брось играть в прятки! — Голос Баджи звучал повелительно.

Нинель, помедлив, ответила:

— Я не маленькая и хорошо понимаю, что означает твоя переписка с Ленинградом.

Вот оно что! Неужели женщина не вправе поддерживать дружбу с человеком, который в голодные дни делился своим пайком, был для нее опорой и другом? Но вот теперь она в глазах дочери вроде ветреной вдовушки, готовой оскорбить память погибшего мужа. Хорошего мнения, оказывается, ее милая дочка о своей матери!

И Баджи сказала:

— Не распускай язык! И не болтай чепухи! Иначе…

Нинель усмехнулась:

— «Дочь — моя: хочу с хлебом съем, хочу с водой выпью!» Так, кажется, говорилось когда-то?

Это ей дочь приписывает подобные мысли?

— Эх, ты… — с презрительно скривленных губ Баджи сорвалась брань.

— Ты не смей меня оскорблять! — вспыхнула Нинель.

— А ты смеешь так разговаривать с матерью, негодная?

— Сама виновата! — выкрикнула Нинель и топнула ногой.

— Ах, вот ты как!.. — Баджи хлестнула дочь по щеке, потом еще раз, наотмашь, по другой.

Такое случилось впервые. Нинель закрыла лицо руками. В эту минуту она ненавидела мать.

Баджи отошла, тяжело опустилась на тахту, отвернулась к стене, зарылась лицом в подушку, словно раздавленная жестокой обидой, стыдом, переполнявшими ее сердце.

Думала ли она, кормя грудью малютку-дочь, недосыпая ночей над ее колыбелью, что услышит сегодня такое? Предполагала ли в страшные дни блокады, когда отрывала от себя для дочки последний кусок хлеба, что та посмеет теперь топнуть на нее ногой? Но может быть, такова извечная неблагодарная доля матерей? Разве не такой же бездушной была она сама, когда убегала от Сары, лежавшей на смертном одре, и бесцельно, бездумно носилась по улицам Черного города?

Нинель опомнилась первая.

— Мама, что с тобой? — в тревоге воскликнула она, видя, что Баджи неподвижна и безмолвна. — Мама, дорогая… — шептала она, стараясь повернуть к себе лицо матери. Теперь она уже кляла себя за то, что оскорбила ее.

— Ах, дочка… — прошептала Баджи, глотая слезы.

Нинель поцеловала ей руку.

— Я виновата перед тобой, прости меня…

Как радостно было услышать эти слова! Как приятно было прикосновение, казалось покорных, губ!

— Обещай, дочка, что не будешь спешить, — сказала Баджи, немного успокоившись. — Повремени, испытай себя, свою любовь… И его… — Баджи не смогла назвать Абаса по имени.

— Но нам нечего испытывать — мы уверены друг в друге и в нашей любви! — воскликнула Нинель удивленно. Неужели мать не понимает таких простых вещей, а может быть, просто уже забыла, что такое любовь?

— Повремени хотя бы до будущей осени.

Еще не высохли слезы на лице матери, еще свежо было чувство вины перед ней, и Нинель заколебалась,

— Ну хорошо, — сказала она. — Пусть будет по-твоему: до осени… — И, словно боясь, что мать сочтет ее побежденной, упрямо добавила: — Только это ничего не изменит.