Страница 372 из 430
Зеленый автобус
Детище новоявленного драматурга оказалось неполноценным, хилым. Спектакль «Наши дни», как и предсказывала Баджи, быстро сошел со сцены — по приговору зрителей.
Те, кто с бокалом в руке славословил пьесу, мало-помалу убеждались в своей неправоте. И даже ярую ее защитницу Телли покидал творческий подъем, когда приходилось играть в почти пустом зале.
Все громче велись разговоры в кулуарах театра, в артистических уборных, в столовой, что, поставив пьесу Чингиза, театр совершил ошибку. Все чаще слышался призыв вернуть театр на правильный творческий путь.
— Наше искусство должно быть орудием против фашизма! — со страстью возглашал Гамид.
Не впервые слышала Баджи такие речи. Но с особой силой ощутила она правду этих слов в Ленинграде…
Однажды в серый осенний день она впервые увидела во дворе госпиталя зеленый автобус с бригадой артистов. С их приездом все в госпитале пришло в движение. Раненые заторопились, заковыляли в бомбоубежище, превратившееся в зрительный зал.
Она ухитрилась урвать время и заглянуть туда к началу сатирической сценки: фюрер, красуясь усиками и жидким клином волос на лбу, принимает от генерала фантастическую сводку о параде фашистских войск в Москве. Лающий голос бесноватого то и дело прерывался дружным хохотом зрителей.
Потом представлена была сцена из «Женитьбы» Гоголя. Дебелая купеческая дочка Агафья Тихоновна и трусливый надворный советник вели жеманный диалог. Какими оглушительными аплодисментами, разнесшимися под низкими каменными сводами бомбоубежища, наградили актеров люди в серых больничных халатах!
А после концерта гостей угощали пшенной кашей и сладким чаем — роскошь по тем временам!
Дебелая купеческая дочка превратилась в хрупкую миловидную женщину, по имени Лариса; актер Геннадий, игравший Подколесина, оказался ее мужем. Оба были удивлены, узнав, что их новая знакомая в халате медсестры — актриса, и стали усердно советовать ей перейти к ним на работу в военно-шефскую комиссию.
Особенно настойчив был начальник бригады Арнольд Львович, пожилой суетливый мужчина с добрым лицом. Услышав в ответ, что Баджи нравится ее работа в госпитале, он с серьезным видом стал уверять, что в его агитбригаде она найдет себе применение и как медсестра.
— Я вам сейчас перечислю наших больных, — говорил он, загибая один из другим свои короткие пальцы. — У баянистки нашей — дистрофия и такие отеки — вам и не снились! У танцора Феди — по минус восемь диоптрий в каждом глазу, за это его и не взяли в армию, как он ни просился. И теперь, когда наш Федор отбивает чечетку, я дрожу, как бы он сослепу не лягнул зрителя ногой. А у меня самого, извините, — давление ровно двести на сто!
Баджи быстро сблизилась со всей бригадой — веселые, славные люди! А Октябрьскую годовщину, после того как зеленый автобус исколесил немало дорог от одной воинской части к другой, она праздновала вместе с доктором Королевым в квартире своих новых друзей Ларисы и Геннадия.
На чистой белой скатерти, на красивых тарелках, напоминавших о лучших временах, разложена была скромная, чтоб не сказать скудная, еда, добытая сообща но карточкам. Но зато какие искренние, прочувствованные слова говорили за этим столом актеры, как верили люди, собравшиеся за бедным блокадным ужином, в победу и как горды были своим посильным участием в борьбе с врагом!
Не обошлось в этот праздничный вечер и без домашнего дивертисмента, и она, Баджи, не желая отставать от товарищей, решилась сыграть кое-что из своих ролей в азербайджанских пьесах.
— Талант! — искренне хвалил Арнольд Львович, следя за мимикой, жестами и выразительной, хоть и незнакомой речью артистки. И снова, с опаской поглядывая на доктора Королева, актеры завели разговор о том, что Баджи следовало бы работать у них в агитбригаде.
— Как человек, любящий театр, я, конечно, согласен с большинством, но как врач и начальник отделения госпиталя — протестую! — отшучивался доктор…
Новые друзья долго не давали о себе знать, и Баджи, обеспокоившись, решила их навестить.
Еще с улицы увидела она, что дом, в котором жила актерская чета, полуразрушен. Она с трудом разыскала своих друзей в уцелевшем флигеле того же дома. Они жили теперь в комнатушке, окна которой были заделаны фанерой, и тусклый свет коптилки сеял по стенам мрачные колеблющиеся тени. В углу, в железной печурке, горели обломки какой-то мебели.
Лариса, с обвязанной головой, лежала на диване, безучастная ко всему. К ней притулился, подобрав нош, укутанные одеялом, Геннадий. А рядом на стуле сидел, непривычно пригорюнившись, Арнольд Львович.
Приход Баджи их обрадовал, но ненадолго: все трое были озабочены своими делами.
— Никак не могу прийти в себя… Голова кружится, тошнит… — виновато пояснила Лариса. — Вот, отлеживаюсь перед концертом… — Она вопросительно взглянула на Арнольда Львовича.
— Никуда ты, мой друг, не поедешь — говорю тебе это в который раз! — решительно заявил тот.
Что и говорить, положение было не из приятных: часа через два бригада должна выехать с концертом в воинскую часть на передовую, а Лариса всерьез занемогла. Кто развеселит фронтовиков сценой из «Женитьбы»? Да и Геннадий не больно-то хорош — ноги ему совсем отказывают.
Геннадий, чувствуя себя ответственным за свою партнершу, с трудом поднялся с дивана.
— Может быть, сбегать к кому-нибудь из наших актрис — попросить заменить Ларису? — предложил он.
— Сбегайте, молодой человек, сбегайте, если еще не забыли, как это делается! — с печальной иронией ответил Арнольд Львович, наблюдая, как тяжело поплелся Геннадий к выходу. Затем перевел растерянный взгляд на Баджи, беззвучно зашевелил губами.
Понурый вид всегда веселого, энергичного начальника бригады вызвал у Баджи жалость.
— Арнольд Львович… А что, если мне попытаться заменить Ларису?.. — робко спросила она.
Арнольд Львович мгновенно преобразился.
— Блестящая мысль! — воскликнул он, хлопнув в ладоши. — Чем черт не шутит!
С дивана слабым голосом отозвалась Лариса:
— Но Баджи ведь даже с текстом Агафьи незнакома…
— Ошибаешься, Ларочка, в техникуме мы играли отрывки из «Женитьбы»!
— Когда это было! И играли-то вы, наверно, на азербайджанском языке?
— Но я не раз слышала, как вы с Геннадием исполняли одну сцену на русском. А на память свою я не жалуюсь!
— Не знаю, право, что сказать…