Страница 315 из 430
Наши дни… Один из хлопковых районов Азербайджана… Мулла Меджид сидит с друзьями — кулаками и кочи, сговариваются отвлечь колхозников от весеннего сева хлопка. Для этого ими пущен слух, что обнаружена могила имама Али, исцеляющая телесные недуги людей и домашних животных… Толпы крестьян покидают колхозные поля, устремляются к чудодейственной могиле. Мулла Меджид и его сообщники выманивают у крестьян трудовые деньги. Приходит для крестьян пора тяжелых испытаний, но в конце концов заблуждения рассеиваются, крестьяне возвращаются к колхозным полям, и трактор вспахивает место мнимой святыни, сравнивает его с землей…
Лица слушающих раскраснелись.
Да, это как раз то, что нужно! Каждому хочется внести дополнения, поправки. Но все признают, что замысел Гамида живой, политически острый. Вот тебе и «так сказать, собственный Шекспир»!
— Я предлагаю просить Гамида написать для бригады такую пьесу! — воскликнула Баджи. — Если Гамид возьмется — он напишет!
Была ли Баджи убеждена, что Гамид справится с задачей? Или только хотела вселить в него уверенность, подобно тому как он нередко поступал с ней? А может быть, сама того не сознавая, стремилась лестными словами загладить свою неясную перед ним вину?
Так или иначе, все поддержали Баджи, а спустя несколько дней Гамид принес в театр готовую агитпьесу «Могила имама».
Оставалось распределить роли, наметить актерский состав бригады. Гамиду, как автору пьесы и будущему постановщику, предоставляется решающее слово.
Гамид назвал несколько имен. Из молодых актрис — Баджи и Телли. Из актеров — два-три молодых человека, среди них — Алик.
Не у дел оказался Чингиз: отдалившись от творческой работы, он мало-помалу превратился в человека для поручений при режиссерах и театральной администрации. Эта роль не тяготит его, и с некоторых пор он не претендует на участие в спектаклях как актер.
Сегодня, однако, он задет за живое. Этот зазнайка Гамид считает, что он, Чингиз, недостоин участвовать в бригаде? Эка невидаль — выступать в районе перед темным мужичьем! Нет, здесь дело совсем не в этом! Гамид действует так потому, что он, Чингиз, усомнился в его драматургических талантах. Мстительный, оказывается, этот доморощенный Шекспир! Да к тому же тщеславный: лезет в руководители бригады. Он, Чингиз, поставит зазнайку на место!
— Боюсь, что наша молодежь не справится с такой ответственной задачей, если будет полагаться только на свои собственные силы, — говорит Чингиз, делая озабоченное лицо. — Я считаю, что для руководства бригадой следовало бы пригласить кого-нибудь из наших старших товарищей, опытных мастеров сцены.
Большинство не согласно с Чингизом: в бригаду вошли даровитые ребята, во многом ничуть не уступающие старикам. Пусть молодежь самостоятельно испробует свои силы! Впрочем, ничего дурного не произойдет, если художественным руководителем бригады будет старший опытный товарищ.
Кого пригласить на эту роль? Лучшего руководителя, чем Виктор Иванович или Али-Сатар, пожалуй, не найти. Но Виктор Иванович с головой ушел в новую постановку, грех отрывать его от работы, Али-Сатар с Юлией-ханум в летнем отпуске, на даче. Присутствующие называют еще два-три имени. Нет, все не то!
— Я предлагаю обратиться к уважаемому старому актеру, к гордости нашего театра, к товарищу Сейфулле! — с пафосом восклицает Чингиз.
Участникам бригады не слишком улыбается подобная кандидатура: Сейфулла заносчив, постоянно препирается с молодежью, носится только со своими подшефными — Телли и Чингизом. Однако отклонить кандидатуру открыто никто не решается: для того чтобы выступить против видного старого актера, нужно иметь более веские, более убедительные доводы.
— Возражений, по-видимому, нет? — спрашивает Чингиз, уверенным взглядом обводя присутствующих и, не дожидаясь ответа, торопливо заключает: — В таком случае, будем надеяться, что мы получим согласие нашего уважаемого товарища Сейфуллы!..
Долго и капризно отнекивался Сейфулла от предложенной ему чести. А согласившись, выговорил условие: он не будет заниматься административно-хозяйственными делами бригады, пусть дадут ему для этой цели помощника — Чингиза…
Когда работа над спектаклем близилась к концу, Хабибулла вызвал к себе руководителя бригады Сейфуллу и Чингиза.
Потолковав о подготовке к отъезду, уточнив маршрут и срок пребывания бригады в районе, Хабибулла, как бы вскользь, заметил:
— Вы, друзья, не слишком усердствуйте там. Берегите актеров и самих себя, не лезьте на рожон, не то подстрелят вас шамхорцы, как куропаток. Они на этот счет мастера! В восемнадцатом году они в таких делах отличились.
И Хабибулла принялся рассказывать, как в январе восемнадцатого года, у станции Шамхор, подверглись нападению революционные солдаты, возвращавшиеся с турецкого фронта. Рассказывал Хабибулла подробно, со знанием дела, умалчивая однако, что нападения эти были организованы контрреволюционным закавказским комиссариатом, состоявшим из меньшевиков и эсеров, мусаватистов и дашнаков, и что целью комиссариата было добыть оружие для своих «национальных» полков и уничтожить революционную силу, на которую мог бы опереться большевистский комитет края.
Давно забытые события! Для чего так подробно, так ярко рассказывал о них директор?
Ни Сейфулла, ни Чингиз не смогли бы ответить на этот вопрос. Они лишь чувствовали, что за словами Хабибуллы скрывается некий второй, неясный для них смысл. Хотел ли директор сказать, что за десять с лишним лет ничего не изменилось в тех краях, куда сейчас направлялась агитбригада? Намеревался ли вселить страх, сомнение в успехе поездки? Или, может быть, даже давал понять, что был бы рад неудаче?