Страница 249 из 430
Рассказать о самой себе просил Шамси свою бывшую жену, и она рассказывала, а он смотрел на нее и изумлялся: заведующая? инструктор? участница конкурса? Не слишком ли много? Не привирает ли она?
— Дел, Шамси, у меня вот сколько! — сказала Ругя в ответ его мыслям и провела рукой над головой.
Тень озабоченности прошла по ее лицу, и Шамси не преминул хвастливо ввернуть:
— А у меня ты целыми днями слонялась без дела! Разве что изредка, да к тому же но своей воле, садилась за станок.
— Зато и успевала не столько!
Они помолчали: незачем прошлое ворошить!
Ругя кивнула на свернутый в трубку ковер и спросила:
— Принес на продажу?
— Да, — ответил Шамси, и тут же добавил, словно оправдываясь: — Кому теперь нужны ковры? Только моль разводить! А лишний рубль в доме не помешает.
— Лишний ли? — спросила Ругя, глядя Шамси в глаза: она знала, что он без особой нужды ковры продавать не станет.
— Рубль, конечно, никогда не бывает лишним, — ответил он, отводя взгляд. — Я не работаю, Ана-ханум стара, болеет… — Он помедлил и тихо добавил: — А туг еще Фатьму с ее тремя кормить приходится.
Ругя удивилась:
— Это почему же?
Шамси не ответил.
— Не заботится, что ли, о них Хабибулла? — допытывалась Ругя.
Шамси горестно усмехнулся:
— Если бы только это! Теперь таких отцов можно живо образумить — через суд — сама знаешь… Дело с моим зятьком похуже… — Шамси огляделся и, наклонившись к уху Ругя, шепнул: — Хочет уйти от Фатьмы, совсем!
— Плохой он человек, твой зять! — Не обижайся, Шамси, если скажу правду: испортил ты жизнь своей дочери, выдав ее за Хабибуллу.
Шамси вспомнил о бедах, в которые некогда вверг его Хабибулла. Доверился бы тогда он, Шамси, своему собственному уму-разуму — не дал бы спрятать ружья в своем подвале… До сих пор ноет у него плечо, едва подует холодный северный ветер.
— Неважный он человечек, вредный… — печально согласился Шамси.
— А как Фатьма себя чувствует? — спросила Ругя.
— Поначалу, конечно, плакала. А потом вытерла слезы и решила: «Может быть, это к добру? Конец моим мукам с таким мужем!» — Шамси развел руками, словно хотел сказать: «Трудно понять женщин!», и заключил — Вот так и живем… — Он вспомнил о Бале и добавил: — А сын мой еще молодой, чтоб помогать старику отцу…
— Скоро вырастет, будет помогать. А пока… — взгляд Ругя упал на ковер. — А ну, разверни!
Шамси, однако, не торопился: видно, придется ему краснеть, если Ругя узнает, что он принес для продажи ковер, некогда вытканный ее руками. Но Ругя решительно взялась за ковер, развернула его и сразу узнала:
— Моя работа!
Шамси смутился — дьявол привел его именно в этот магазин! Но Ругя, не обращая на него внимания, принялась рассматривать ковер. Она загнула угол ковра, чтоб на изнанке определить густотканность, а затем, проведя ладонью по бархатистому ворсу лицевой стороны, деловито, словно оценивая чужую работу, заключила:
— Хороший ковер!
Шамси обрадовался:
— Я и сам это знаю! А твой оценщик — тряпичник, в коврах ничего не смыслит!
— Неопытный еще, молодой… Хотя иной раз и опытный не сразу верно оценит: с виду ковер будто хороший — и ткань густая, и рисунок красивый, и ворс нежный, а если как следует разобраться — рогожа! А бывает и наоборот. Уж на что я сама ковроткачиха, двадцать лет с шерстью да с утками вожусь, и то, случается, ошибаюсь.
— А я вот никогда не ошибусь! — сказал Шамси, и спокойная уверенность прозвучала в его голосе. — В чем угодно ошибусь — на то мы люди, чтоб ошибаться, — да только не в коврах! Там, где ковер, — я впросак не попаду! И за полвека, что в ковровом деле варюсь — клянусь аллахом! — ни разу не ошибался!
— Верю тебе, — сказала Ругя. — И, не льстя, скажу, что еще не встречала человека, который бы лучше тебя понимал в этом деле.
Прищелкнув языком — так, как не щелкал он добрых полвека, — Шамси задорно воскликнул:
— То-то!..
А на смену задору пришло великодушие.
— Ну и ты, Ругя, зря не скромничай: разбираешься ты в коврах не хуже меня! — Помедлив, он осмотрительно добавил: — Ну, разве что чуть похуже!
— Нет, Шамси, много хуже. Иной раз натолкнешься на такой ковер, что призадумаешься: что за ковер? где такой выткали? какая ему цена? И скажу прямо — не раз придет в голову: был бы тут Шамси — он бы с одного взгляда определил.
Сладостные слова! Почти столь сладостные, как слова любви! Шамси чувствовал, что Ругя говорит искренно, — теперь ей незачем льстить ему и подлаживаться. И за эти слова он готов был простить все ее прегрешения, все нанесенные ему обиды.
И он сказал:
— Ты пошли за мной, если я тебе понадоблюсь. Ведь мы с тобой не конкуренты, как это бывало в прежние времена среди нашего брата, ковроторговца, а просто — люди…
— Как раз завтра у нас день скупки ковров. Может быть, придешь?
Шамси поразмыслил немного и ответил:
— Зайду…
Он взялся за ковер — разговорами плова не сваришь! — но Ругя его остановила:
— Если бы ты работал, не пришлось бы тебе домашние вещи продавать. Неужели не хочется работать?
Глаза Шамси загорелись:
— Хочется, Ругя, очень хочется! Я ведь не лежебока. А нынче бродишь из угла в угол — некуда деться! По соседям ходить, разводить сплетни — не по мне. Читать газеты и книги? Мало я, по правде сказать, в них разбираюсь. Дома — тоска. Фатьма — с детишками у себя. Сын — с тобой… Тебя самой нет… — Лицо Шамси стало печальным. — Работать хочется, очень хочется! Только кому я нужен? — Он с горечью усмехнулся.
— Теперь любой человек нужен, если он хочет честно работать. Только надо понимать, кого на какую работу определить. Кому ты нужен?.. — Неожиданная мысль мелькнула у Ругя. — Да хоть бы в этом магазине!
В этом магазине? Вот это да! Слова Ругя рассмешили Шамси, и ему самому захотелось пошутить:
— На должность хозяина, что ли?
— Хозяева уже есть — советская власть. А вот эксперт-специалист нам нужен, ищем.
— Что еще за должность?
— Знаток в ковровом деле, оценщик товара, — пояснила Ругя.
Знаток ковров? Шамси приосанился: да кто же в городе лучший знаток, чем он?