Страница 80 из 93
У выхода из операторской дежурный в брезентовой робе поднёс к рукаву его кителя прибор, похожий на трубку с циферблатом. Стрелка качнулась и встала. «В пределах фона, товарищ Сталин,» — сказал дежурный, не поднимая глаз. Точно так же проверили Власика, потом самого Курчатова, потом дежурный написал что-то в журнале и расписался.
Лестница, коридор, солнечный свет. Он сел в «эмку». Завенягин, ждавший у машины, козырнул, и Волков, не садясь, сказал ему: «Генерал, двое суток карантин. Никто не выходит, не звонит, не пишет. Отвечаете лично.» Завенягин ответил «Есть» — и машина тронулась.
В самолёте Волков сел в кресло, откинул спинку и закрыл глаза. За переборкой Власик молчал. Моторы ровно гудели. Самолёт шёл на запад, к Москве.
Четырнадцать сорок семь. В две сорок семь дня, пятнадцатого мая сорок третьего года, на Урале заработал первый советский ядерный реактор. Сержант Волков из Ростова присутствовал при этом в теле человека, которому шёл седьмой десяток. Между этими двумя людьми не было ничего общего, кроме одного: оба понимали, что мир после сегодняшнего дня стал другим, и оба предпочли бы, чтобы этого не случилось.
Но выбора не было. Под крылом плыл Урал, тёмный, хвойный, в вечерних тенях. Гряды уходили на север, сколько хватало глаза, и на каждой из этих гряд мог стоять завод, мог прятаться объект, могли жить люди, для которых слово «плутоний» ничего не значило и ещё много лет не будет значить. Они жили, работали, рожали детей, умирали от болезней и от войны, и ни один из них не знал, что сегодня в подвале на уральском объекте стрелка прибора поползла вверх сама, без помощи человеческой руки, и это означало, что через полтора-два года у страны появится оружие, способное сжечь город.
Он открыл глаза. За окном темнело. Скоро Москва, Чкаловский, машина до Кунцево. Завтра доклад Василевского по Кривому Рогу. Послезавтра, может быть, ответ от Черчилля через Майского. Война не останавливалась на один день ради того, что случилось в подвале на Урале — ей нужны были дивизии, снаряды, марганец, и всё это было важнее стрелки на приборе, потому что война — это сегодня, а стрелка — это послезавтра. Но послезавтра наступит.
Самолёт снижался. В окне показались огни — тусклые, зачехлённые светомаскировкой, но живые. Он застегнул китель, надел фуражку. За переборкой зашевелился Власик.
Через двадцать минут «эмка» везла его по ночному шоссе. Никто не говорил. Фары выхватывали из темноты стволы деревьев, и деревья уходили назад, одно за другим, как дни. Дача была близко. Волков думал о стрелке, которая ползла вверх сама, и о городе, который когда-нибудь сгорит за одну секунду, и о том, что он сделал всё возможное, чтобы этот город не был русским.
На столе в Кунцево лежала свежая сводка. Он прочёл первую строку, ещё стоя: «По данным агентурной разведки ГРУ, зафиксировано начало переброски моторизованных дивизий противника из района Дувра в восточном направлении через Кале». Бек решил. Кент ослабнет, Кривой Рог получит подкрепление, и задача стала труднее.