Страница 74 из 93
За окном стояла кунцевская ночь. Берёзы белели стволами в темноте. Май, зелень, тишина. Дача стояла в лесу, а лес ничего не знал ни о сводках, ни о марганце, ни о Кривом Роге. Где-то во дворе, Волков знал, хотя не видел, стояла скамейка кремлёвского дворника Гриши Носова, переведённого Власиком на дачу прошлой осенью. Носов подметал двор, чистил дорожки, убирал листья, не по приказу, а потому что это его работа, и он делал её каждый день, и без таких, как Носов, не работает ничего. Ни Кремль. Ни страна. Ни эта война.
От окна Волков прошёл к дивану. Сел. Стянул сапоги пяткой об пятку, как в казарме. Лёг.
Никополь отработал, марганцевый счётчик пошёл, пять месяцев. Пятнадцатого Курчатов, надо лететь самому. Черчилль подождёт: радар приедет в Мурманск или не приедет, дёргать не надо. Кривой Рог в середине июня, Василевский доложит к десятому. И сорок седьмой полк, двенадцатый дивизион, расход двести сорок, потерь нет.
Через шесть недель этот полк пойдёт в бой. И Волков не отведёт сына. Мог, кто бы запретил? Он хотел, каждой клеткой этого чужого тела, которое за семь лет стало своим. Но вождь, спасающий своего и посылающий чужих, — уже не вождь. Сержант из Ростова это понял в двадцать три года, когда ротный увидел, как комбат грузит племянника в тыловой «Урал», и сплюнул, и сказал: «Ну вот и всё про нашего комбата.» Больше ничего не сказал. Больше ничего и не требовалось.
Далеко, в Кунцевском лесу, пела ночная птица, одна, негромкая, с короткой повторяющейся фразой. Волков не знал, какая. В Ростове он птиц не различал. Тело, в котором он жил, тем более.
На столе, под зелёной лампой, лежала сводка с двумя подчёркнутыми строками — «48 километров» и «12-й гаубичный дивизион» — и красная пометка на полях курчатовского листка. Лампу он не выключил. Власик выключит, он всегда заходил проверить в час ночи, и всегда выключал, и Волков об этом знал, и Власик знал, что Волков знает, и ни один из них ни разу об этом не сказал.
Сержант спал.