Страница 71 из 93
В зеркале заднего вида — там, в двадцати километрах за ними, — Никополь, без мостов, без огней, без шума. Город, в котором Хартман был три раза в своей жизни. Первый раз — наступал. Второй раз — стоял. Третий раз — уходил. На улицах сейчас, наверное, были советские патрули. В подвале, где Хартман сидел в этот вечер, наверное, уже сидел кто-то другой — может быть, советский комендант, может быть, разведчик. Карта с пятью почерками была в кожаном планшете Хартмана, в машине, и советы её не получат.
Хартман подумал: четвёртый раз — где-нибудь у Кривого Рога. Не в самом городе — там, в окрестностях. На какой-нибудь позиции в степи, в овраге, у балки. И там тоже будет та же работа: держать, пока тыл уходит, потом отходить самому. Не наступление, не оборона, не уход — а та же бесконечная третья форма войны, которую немецкая армия вела с декабря сорок первого: упорядоченный отход.
«Каждый рубеж — полгода-год», — это говорил Гальдер. — «Каждый отход — потери, но не катастрофа, если делать правильно».
Хартман делал правильно. Это была единственная заслуга, которая у него оставалась в этой войне: он делал отход правильно. Без паники, без потерь сверх необходимого, без сожжённой техники, которую можно было увезти, и без увезённой техники, которую нужно было сжечь. Он считал, как считал Гальдер. Только Гальдер сидел в Мауэрвальде и считал на бумаге, а Хартман считал на земле, и каждое его число было либо живое тело, либо мёртвое.
Колонна тронулась в три часа ночи. Гофман переключил на третью передачу, потом на четвёртую. Машина пошла по дороге на запад, по щебёночному просёлку, который немецкая армия за двадцать месяцев оккупации укрепила, расширила, прибавила к нему мосты через мелкие речки. По этой дороге шли эшелоны с марганцевым оборудованием, и теперь по ней же уходили его люди.
Гофман молчал. Хартман молчал. На дороге впереди — ничего, только узкая полоса фар; справа и слева — степь, чёрная, без огней. Где-то далеко слева, на юге, светилось небо: может быть, от советского аэродрома, может быть, от чего-то горящего. Хартман не знал, что.
Через час Гофман сказал:
— Господин оберст. Развилка на Александровск.
— Прямо на Кривой Рог.
— Прямо.
Машина пошла прямо. Колонна за ней — тоже.
В четыре утра, в двух часах от Кривого Рога, Хартман задремал. Он не спал больше пятнадцати минут — Гофман отпустил тормоз перед лужей, машину тряхнуло, Хартман открыл глаза. За окном начинало сереть рассветом.
Через несколько минут где-то далеко на юге, за линией горизонта, глухо ударило. Потом ещё раз — серия, частая, неравномерная. Гофман повернул голову влево, послушал. Хартман тоже послушал. Штурмовики. По звуку — пушки и ракеты, не бомбы. Работали по чему-то на земле, на южном просёлке, километрах в тридцати. Кого-то из тыловых накрыли — тех, кто шёл по нижней дороге, без прикрытия. Хартман промолчал. Гофман промолчал тоже. Машина шла дальше.
Война шла. Третий год. Никополь был оставлен. Кривой Рог — впереди. Хартман сидел в машине, в трёх километрах от своей следующей позиции, и не знал ещё, что эта позиция продержится ровно семьдесят восемь дней, и что он на ней потеряет ещё сорок четыре человека, и что после Кривого Рога будет Кировоград, и после Кировограда — другие города, и каждый раз ему будет та же работа.
Машина шла по дороге, ровно, без остановок. На востоке, за спиной у Хартмана, поднималось солнце.