Переломный год

— Третьего числа в полосе соседнего полка взвод старшего лейтенанта Касьянова отбил действия немецкой разведгруппы численностью пять человек. Двое наших убиты, четверо немцев убиты, один взят в плен. Пленный — рядовой Хайнц Беме, восемнадцать лет, призван в октябре сорок второго, в роте с декабря. На допросе показал: в его роте семьдесят два процента состава за зиму обновилось — болезни, обморожения, потери от наших снайперов. Питание плохое. Зимняя экипировка недостаточная. Подкреплений с запада не приходит — переброшены, по слухам, на западное направление.

На западное — это в Англию, понял Сёмин.

— Беме передан в штаб дивизии для дальнейшего допроса. Сводка по нашему батальону: потерь нет, обмороженных двое, простудой — четверо. Норма хлеба прежняя, семьсот граммов.

Краснов сложил листок, убрал в полевую сумку.

— Вопросы?

Вопросов не было.

Сёмин шёл обратно к своей нише — ему была разводка на восемь сорок, идти двести метров по траншее, — и думал про Хайнца Беме. Восемнадцать лет. Призван в октябре. В роте с декабря. То есть месяц всего. Семьдесят два процента в его роте за зиму обновилось — это значит, что из ста человек, которые стояли против них в декабре, осталось двадцать восемь к январю. Остальных немцев, которые сейчас стояли против Сёмина, два месяца назад здесь не было. Они приехали из Германии, кто из Лейпцига, кто из Дрездена, кто из Любека, и Хайнц Беме из Гамбурга — рассказал ему политрук, — и они мёрзли в январе, и болели, и им было плохо.

И Сёмину от этой правды должно было быть легче — у врага тяжелее, а это всегда легче нам. Так его учили в Сусанино, и так писали в газетах, и так говорил политрук на собраниях.

Но Сёмину не было легче.

Он подумал о Хайнце Беме — восемнадцатилетнем, которого месяц назад привезли в Россию, и которого четвёртого января ночью взяли в плен, и которого сейчас допрашивает кто-то в штабе дивизии. Хайнц Беме, наверное, был испуган. Хайнц Беме, наверное, рассказывал всё, что знает, и в этом всём было немного — он был в роте всего месяц. Хайнц Беме думал, наверное, о своей матери, которая его проводила в октябре в Гамбурге, и которая получит от него последнее письмо, и потом письма перестанут приходить, и она будет ждать.

И ещё через семь месяцев получит справку.

Сёмин подошёл к нише. Касатонов уже сидел там — пришёл в свою смену раньше, как всегда. Сёмин сел рядом. Положил СКС на бруствер. Поднял голову — небо светало, низкое, серое, без ветра.

— Хайнца Беме допрашивают, — сказал Сёмин Касатонову.

— Кого?

— Пленный, восемнадцать лет, из Гамбурга.

— А.

Касатонов помолчал.

— Молодой, — сказал он.

— Молодой.

Они сидели и смотрели в свои сектора. Небо светлело. Лопатин в землянке сгибал пальцы — как каждое утро, медленно, до десяти и обратно. Тимохин дописывал письмо матери. Где-то у штабной роты Ширяев собирался на смотр.

Сёмин подумал: сегодня вечером он ответит матери Прохорова. Напишет три страницы. Расскажет про сухарь, и про стрельбы, и про эшелон, и про церковь без креста. Это будут обычные вещи. Большего у него нет.