Страница 16 из 93
Коллинз пошёл к пирсу шесть. По дороге — снова набережная, снова оранжевый свет, снова люди, бегущие и стоящие, и зенитная батарея с задранными стволами, и прожектор в пустое небо. Коллинз шёл и думал о Маргарет, которая была в Бате и которая сегодня утром, включив радио, услышит новость, если новость дадут, а если не дадут — узнает от соседей, от почтальона, от кого-нибудь, потому что такие новости не держатся в секрете, и она будет звонить в Портсмут, и телефон не ответит, потому что кабельная трасса перерублена, и она будет звонить ещё и ещё, и не дозвонится, и будет сидеть в Бате с Томми на коленях и ждать.
Он дошёл до пирса шесть. Поднял экипаж буксира — четверо, спали в кубрике, проснулись от взрывов, но не выходили, потому что не было приказа. Теперь был приказ. Буксир «Фэйсфул», триста тонн, два дизеля, капитан — уоррент-офицер Бриггс, шестьдесят лет, который водил буксиры в Портсмутской гавани с тысяча девятьсот двенадцатого года и видел в этой гавани всё, включая «Дредноут» и Гранд Флит, уходивший на Ютланд в шестнадцатом.
— Бриггс. К «Шеффилду». Причал четыре. Буксировка в док три.
— Есть, сэр. Через двадцать минут.
Коллинз вернулся в бункер. Хэддон сидел за столом, на котором лежала карта базы, и на карте красным карандашом были отмечены семь точек — семь попаданий. Хэддон смотрел на карту, и по лицу его ничего прочитать было нельзя, потому что лицо капитана первого ранга, который тридцать лет служит в Королевском флоте и видел Нарвик, Крит и Атлантику, не меняется от семи точек на карте. Но руки, лежавшие на столе по обе стороны карты, были сжаты, и костяшки пальцев побелели.
— Доклад из Портленда, — сказал Хэддон, не поднимая глаз. — Пять ракет. Верфь повреждена. Эсминец «Бедуин» — разломлен в доке. Два из пяти попали в город. Жертвы среди мирного населения.
— Дувр?
— Шесть ракет. Портовые сооружения повреждены. Одна ракета — в замок. Другая — в жилой квартал у порта. Жертвы.
Восемнадцать ракет на три порта. Из них в портовую и военно-морскую инфраструктуру — двенадцать или тринадцать. Остальные — в город, в воду, мимо. Два из трёх попали куда целились. Для оружия, которое летит триста километров и которое нельзя ни увидеть, ни перехватить — это не промах. Это расчёт, холодный и точный, и расчёт этот означал, что где-то на том берегу Ла-Манша кто-то знал координаты топливного хранилища, и сухого дока, и причала, и целился в них, и попал.
Хэддон поднял глаза от карты.
— Коллинз. Который час?
— Два тридцать, сэр.
— Потери?
— Уточняю.
— Уточняйте быстрее. К четырём нужна цифра. Первый Лорд вылетает из Лондона утром. К его прибытию я должен знать: сколько убитых, сколько раненых, какие корабли повреждены, какие доки разрушены, сколько топлива потеряно, и через сколько дней база сможет принять Home Fleet на дозаправку. Последний вопрос — самый важный. Повторяю: самый важный. Потому что если Home Fleet не может заправиться в Портсмуте, он не может войти в Ла-Манш. А если не может войти в Ла-Манш…
Хэддон не закончил. Не потому, что не знал, чем закончить. Потому что то, чем нужно было закончить, не говорят вслух в бункере, где сидит матрос Уолтерс, девятнадцати лет, из Ливерпуля, который записывает каждое слово в журнал.
— Есть, сэр, — сказал Коллинз.
Он вышел из бункера в третий раз за эту ночь. На набережной было людно: пожарные расчёты, санитары, офицеры, матросы, и все двигались в оранжевом свете горящего мазута, и мазут всё ещё горел, и будет гореть ещё сутки, может быть двое, пока не выгорит весь, потому что двадцать тысяч тонн не гаснут от пожарного шланга.
Коллинз шёл считать мёртвых. По дороге он прошёл мимо зенитной батареи, и расчёт всё ещё стоял на местах, и стволы всё ещё смотрели в небо, и прожектор всё ещё светил в облака, и в облаках не было ничего.
И не будет.
К четырём утра Коллинз собрал цифру: семьдесят восемь убитых, сто тридцать четыре раненых. Из убитых сорок один — ночная смена на доке и причале. Двенадцать — в здании мастерских. Одиннадцать — караульное помещение у восточных ворот и пост рядом. Остальные — рассредоточены по базе: кто выбежал из казармы не в ту сторону, кого достал осколок, кого засыпало штукатуркой. Семьдесят восемь человек, которые час назад встречали Новый год — кто на вахте, кто в казарме, кто в караулке, — и не встретили.
Он принёс цифру Хэддону. Хэддон записал. Не кивнул, не поблагодарил — записал, потому что цифра была частью доклада, а доклад был частью работы, а работа продолжалась.
— И ещё, сэр, — сказал Коллинз. — Топливо. Двадцать тысяч тонн — потеряно полностью. Резервных хранилищ на базе нет. Ближайший запас — Саутгемптон, двенадцать тысяч тонн, но трубопровод из Саутгемптона в Портсмут не проложен, только морем. Танкером — двое суток. Если танкер есть.
Хэддон записал и это.
— Через сколько дней база сможет принять Home Fleet на дозаправку?
— При наличии танкера — не раньше чем через пять дней. При его отсутствии — не раньше чем через десять.
Хэддон отложил карандаш. Посмотрел на Коллинза. И впервые за эту ночь сказал то, что не было ни приказом, ни вопросом, а было тем, что один человек говорит другому, когда оба понимают одно и то же:
— Пять дней, Коллинз. Пять дней, в которые южное побережье Англии без флота.
И оба посмотрели на карту, на которой красным карандашом были отмечены семь точек, и за семью точками, за ночью, за пожаром, за «Шеффилдом» с креном в три градуса и за семьюдесятью восемью мёртвыми, стоял Ла-Манш, тридцать четыре километра воды, которые тысячу лет были стеной, и стена эта стояла, потому что за ней стоял флот, а теперь флоту негде было заправиться, и стена стала тоньше на двадцать тысяч тонн сгоревшего мазута.
За окном бункера, через вентиляционную решётку, был виден кусок неба. Небо светлело — не от рассвета, до рассвета было ещё три часа, а от пожара, который горел ровно, без вспышек, с тем устойчивым гулом, к которому за два часа привыкаешь и перестаёшь слышать, как перестаёшь слышать тиканье часов.
Коллинз сел на скамейку у стены бункера. Рядом сидел Уолтерс, с журналом на коленях, и в журнале была записана вся ночь, от «00:00, обстановка без изменений» до «04:00, потери: 78 убитых, 134 раненых». Между этими двумя записями — один час и семнадцать минут, семь ракет, горящая гавань и мир, который в час ночи первого января был одним, а в два тридцать стал другим.
Уолтерс закрыл журнал. Посмотрел на Коллинза.
— Сэр. Чаю?
Коллинз не ответил сразу. Потом сказал:
— Да. Чаю.