Другое Я

5

Сибилла махала руками перед лицом, когда широко раскрыла глаза. Её бешено бьющееся сердце заставляло кровь стучать в висках. Она вскочила, продолжая жестикулировать и кричать, прежде чем осознала, что сидит на кровати и что луч весеннего света проникает в комнату через окно.

В течение нескольких секунд она не могла понять, где находится. Как будто раньше она никогда не просыпалась здесь, в этой умиротворённой обстановке, перед этими стенами из необработанного камня и голубыми занавесками, нежно украшавшими оконные проёмы. Затем, в мгновение ока, в её голове, словно вспышка, пронеслась целая буря мыслей: Нормандия, природа, Эрван. И она вдруг всё вспомнила. Всё было в порядке.

Хотя нет, не всё было в порядке. То, что она только что пережила, не могло быть просто сном. Этот оползень действительно произошёл. Вместе с Лили им действительно пришлось свернуть с пути ночью и оказаться в Лонжепине под дождём. Чёрт возьми, она всё это помнила. Капли дождя от шторма на её лице, угрожающий силуэт, боль от пореза на теле.

Лонжепин, Лонжепин. Сибилла отвернула взгляд. Лонжепин, как и тот «Лонжепин, - написанный крупными буквами на презентационном папке, лежащей на её тумбочке, прямо здесь, слева от неё. Конечно же. Деревня в самом сердце того самого знаменитого леса Шартрез, куда они с Эрваном собирались переехать через два дня. Значит, это был ещё один из тех сверхдетальных снов. Чертов кошмар, пронизанный ошеломляющим реализмом. Сначала ей приснилась эта женщина в условиях изоляции и Страж, а потом она очнулась в машине с этой Лили, думая, что это реальность, хотя на самом деле она спала в этой комнате. Она не знала ни Лили, ни Гленна, ни Клода (Клод — это просто имя отца Эрвана). Она даже ни разу не бывала в этом уголке Савойи.

Внизу хлопнула дверь. Зазвенели ключи, которые бросили на стол. Эрван. Сибилла взглянула на радиобудильник, стоящий между коробками с таблетками. Было 8:56. Так поздно… Эти проклятые антидепрессанты запутывали ей мозги. Она опустила ногу на пол, ещё не оправившись от своих сновидений, и с ужасом заметила, что по комнате тянутся маленькие лужицы, словно оставленные мокрыми ногами. Ногами, промокшими под дождём.

Это началось снова… Очевидно, замок, который Эрван недавно установил на двери, ничего не изменил. Ничтожное средство борьбы с извращённостью её подсознания. Пришлось бы ни больше ни меньше, чем привязать её во время сна, чтобы предотвратить… Внезапно она выбежала в коридор, перешагивая через коробки, уже подготовленные для грузчиков. Плитка в ванной была вся мокрая. Кран был закрыт, но вода перелилась через раковину и залила пол. Сибилла прижалась к стене, на грани слёз. Если так будет продолжаться, она в конце концов подожжет всю хибару посреди ночи.

Когда она подняла глаза на зеркало, её спутник стоял в дверном проеме и сжимал губы с тем выражением, которое она ненавидела — смесью сострадания и беспомощности. На нём были чёрные джинсы и серый твидовый свитер, а она сама тонула в толстой пижаме из флиса, пальцы ног хлюпали в луже. Мрачный контраст, ставший реальностью их отношений уже… сколько времени прошло?

— Опять началось, — прошептала она.

Эрван подошёл ближе. Рефлекторно она начала проводить пальцами по задней части ушей, по поверхности своих маленьких шрамов.

— Мне так жаль. Я всё уберу, я…

— А ведь ты была спокойна прошлой ночью, — успокоил Эрван. — Я ушёл около шести часов. Это, должно быть, случилось совсем недавно. Что это было на этот раз?

Сибилла опустила руку в раковину, чтобы вытащить пробку. Она наблюдала, как водоворот закручивается вокруг её запястья. С чего она могла быть уверена, что на этот раз всё это было действительно реально? После смерти сына она потеряла опору под ногами, а главное — её память разлетелась на осколки. От её прежней жизни в голове остался лишь разбросанный пазл. - Травматическая амнезия, — поставил диагноз специалист, который также был другом Эрвана. Чисто психологическое явление. А пока её прошлое, её биографическая память сводились к обрывкам разрозненных воспоминаний. Лишь несколько ориентиров, которые отмечали её тридцать шесть лет жизни и давали ей о ней прерывистое представление. Приступы лунатизма же проявились ещё позже.

Я нахожусь в реальности, потому что здесь есть вчера и завтра. Здесь есть Эрван, этот дом, есть море, на которое я просыпаюсь каждое утро. В кошмарах нет прошлого, нет солнца. Только тьма.

Эрван схватил её за руку в тот момент, когда она потянулась за губкой. Все та же уверенность, то же тепло в жесте, несмотря на серьёзность ситуации. Глаза её спутника напоминали два маленьких обсидиановых камешка, затененных длинными бровями, столь же нежными, как и его губы, едва розовее кожи.

— Мы сделаем это позже, не волнуйся. Ты записала этот сон в свой блокнот?

— Ещё нет. Я сначала хотела…

— Иди запиши, пока он свеж в памяти. Важно, чтобы ты всё это выразила и оставила след. Потом ты мне всё объяснишь. Я спущусь, приготовлю нам кофе.

Сибилла кивнула. Она вернулась в спальню и записала всё до мельчайших подробностей на более чем пяти страницах.

Воскресенье, 16 апреля 2017 года

Когда я проснулась, из динамика звучала песня группы Eagles «Hotel California . - Я заснула в кабинете и оказалась психиатром в какой-то больнице, не знаю где. Мой коллега, странный тип с длинными чёрными волосами, хотел поговорить со мной об одном очень необычном случае […].

Оказавшись на кухне, она рассказала всё своему супругу. Эрван хотел знать, и это было вполне обоснованно: он жил с женщиной, которая в последнее время совершенно непредсказуемо вставала во сне, бродила по дому с широко открытыми глазами, а теперь ещё и начала открывать краны.

Когда она закончила всё рассказывать, Сибилла подняла взгляд от своей чашки.

— Ничего из этого не существует, да?

— Никаких наводнений в Савойе, тем более никакого убийцы, вырывающего глаза своим жертвам в лесах… Единственное, что в этом правдиво, — это Лонжепен. Наш отъезд очень тебя беспокоит, я знаю. Это неизвестность, это далеко отсюда, и мысль о том, что ты застрянешь там на целый год, пугает тебя.