Холодная малышка

Дейрдре Сильвер:

Глава 5

Майя

— Это что… — голос Кеннеди затихает, пока она делает шаг ближе к скульптуре перед нами.

— Женская репродуктивная система, которая по совместительству подрабатывает автоматом с жевательной резинкой? — подсказываю я, сдерживая улыбку. — Ага. Похоже на то.

— Ладно, круто. Просто решила убедиться.

Она обходит арт-объект по кругу, словно это поможет разглядеть в нем хоть какой-то смысл.

Удачи

. Выставка, на которую мы пришли, называется «Политика хлама — осмысление авангарда». Я понятия не имею, что это вообще значит. Когда Софи позвала меня на открытие галереи своей подруги, я легко согласилась, отмахнувшись от ее предупреждений о провокационной и парадоксальной природе этого искусства. Но теперь, видя изрыгающую жвачку матку, я начинаю понимать, о чем она говорила.

Мы с Кеннеди оставляем в покое женскую анатомию и неторопливо бредем по залу. Пространство галереи оформлено под жилую комнату с разбросанными тут и там диванами. Журнальные столики, украшенные светильниками и книгами, помогают создать ощущение, будто мы находимся у кого-то дома в окружении всех этих шедевров. И это действительно работает. Здесь на удивление уютно для галереи, где выставляются работы с шестизначными ценниками.

Остановившись плечом к плечу, мы изучаем масляный портрет какого-то европейского короля, поверх которого неоново-розовой краской из баллончика выведено «К черту патриархат».

— Вот это мне определенно по душе. — Моя лучшая подруга решительно кивает, после чего берет какую-то жареную закуску с подноса проходящего мимо официанта. Стоит ей отправить кусочек в рот, как из ее горла вырывается стон, достойный порноактрисы. — Этот шарик из макарон с сыром только что подарил мне оргазм получше, чем любой мужчина в моей жизни.

Попробовав это оргазмическое лакомство сама, я прихожу к выводу, что даже не могу назвать ее драматизирующей дурой. Это действительно чертовски вкусно. Мы продолжаем нашу самостоятельную экскурсию по студии, то и дело сменяя глубокомысленные художественные наблюдения бурными восторгами по поводу еды.

Женщина на той картине выглядит так, будто только что узнала, что муж после десяти лет брака изменяет ей с инструктором по пилатесу.

Эти котлетки из цукини гораздо лучше, чем получить одобрение на статус ARC-читателя для новой фэнтези-серии.

Святой боже, это что, мышеловка из презервативов и цветов?

Я определенно найму этого шеф-повара на свою свадьбу. И на свои похороны.

Мы как раз пытаемся определить, кем является автор замершего перед нами творения — гениальным безумцем или просто окончательно поехавшим психом, когда я наконец замечаю Софи. На ней надето шалфейно-зеленое атласное платье-комбинация в сочетании с босоножками на тонких ремешках, что делает ее точной копией той неземной феи, которой я описывала ее Кеннеди, уговаривая составить мне компанию.

Ее глаза моментально вспыхивают радостью, стоит ей наткнуться на меня взглядом.

— Ты пришла.

В ее голосе звучит искреннее удивление, хотя буквально пару часов назад я отправляла ей сообщение, чтобы подтвердить адрес. Я знакомлю ее с Кеннеди, и уже через пару минут они болтают так, словно знают друг друга целую вечность. Если меня можно сравнить с луной, которой вполне комфортно растворяться в чужих историях и вымышленных мирах, то Кеннеди — это настоящее солнце, излучающее тепло с таким естественным очарованием, что люди мгновенно втягиваются в ее орбиту.

— Майя говорила, что ты тоже художница, — Кеннеди делает легкий жест рукой в сторону соседней работы. На маленькой табличке под ней значится «Цена по запросу», что на человеческом языке означает — мне это совершенно не по карману. Впрочем, ничего удивительного. Единственное, что я могу себе здесь позволить, это бесплатный фуршет.

Розовые пятна смущения расцветают на щеках Софи.

— Оу. Ну, в каком-то смысле. До такого калибра мне еще очень далеко.

Кеннеди забавно морщит нос.

— Вечно вы с Майей цепляетесь к формулировкам. Если ты создаешь что-то — ты творец. Если пишешь — ты писатель. И совершенно неважно, выставляешься ли ты в галереях и штампуют ли твои книги в издательствах.

Глаза Софи округляются от удивления.

— Ты пишешь?

— Да брось, почти нет, — теперь настает моя очередь превращаться в спелую землянику.

— Врунья, — беззлобно отрезает Кеннеди.

Неприятный холодок пробегает вдоль моего позвоночника.

— Вовсе нет.

— Вовсе да. Я читала то валентиново стихотворение, которое ты накатала Джонни Л. во втором классе, и…

В животе все неприятно сжимается от одного лишь воспоминания.

— Это было не любовное стихотворение! Боже мой.

Я мысленно содрогаюсь, вспоминая те нелепые строчки из открытки —

розы красные, фиалки голубые, щенки милые, и ты тоже ничего.

Кеннеди ухмыляется.

— А по-моему, звучало весьма романтично.

Фыркнув, я раздраженно бросаю:

— Ты вообще не читала ничего из моего нормального творчества.

— Ага! — Она победно вскидывает кулак вверх. — То есть ты только что сама призналась, что пишешь.

Сузив глаза, я награждаю ее тяжелым взглядом, который, как я надеюсь, заставит ее наконец замолчать. Хотя мне давно пора бы знать, что это бесполезно. Оставив бесплодные попытки, я поворачиваюсь обратно к Софи.

— Это скорее просто увлечение, ничего серьезного. Да и занималась я этим в последний раз целую вечность назад.

Кеннеди может сколько угодно закатывать глаза от моего самоунижения, но это чистая правда. Ни один человек никогда не видел моих текстов, так что с ее стороны глупо утверждать, что они выходят интереснее, чем инструкция по сборке мебели из Ikea. Я практически ничего не создавала с тех пор, как окончила колледж более шести лет назад.

— Уверена, у тебя чудесные тексты, — успокаивает меня Софи с теплой улыбкой. — Хотите, я покажу вам тут все?

— Да! — практически выкрикиваю я, отчаянно цепляясь за шанс сменить тему. — Мне необходимо узнать, какая муза укусила автора этой статуи циклопа.