Род человеческий

Стемнело. Я ничего не чувствую, только эта цепь на плече. Есть такой образ раба, к которому мы привыкли со школы. Есть статуи, картины, истории, которые его представляют. Но мы не знали – во всяком случае, я этого не знал, – что мы сами можем принять такой образ, такую форму, я не знал, что сам стану рабом из Древнего Египта, пленником ассириян… У каждого из нас запечатлелась в мыслях классическая поза человека-раба. Я прочувствовал эту позу на себе, ощутил ее собственной оболочкой, уже после того, как улетучился весь ужас, весь страх. Я взялся было описать самого себя изнутри. Мысль, словно сорвавшись с цепи, гонит, торопит, и я повторяю про себя, задыхаясь, одни и те же обрывки одних и тех же фраз: «С цепью на плече, примотанный к дышлу, ночью, пригнув голову к самой земле, я вижу, как мои ноги уходят, соскальзывают назад, и пот, и пот…» Плотно сжав губы, я твержу и твержу кусок своей фразы.

А потом колонна снова остановилась. Я сбросил цепь и тут же растянулся в канаве. Товарищи лежали рядом, никто не мог пошевелиться. Может, мы здесь и останемся. Красные отсветы в небе поднялись повыше. Канонада звучит уже не глухим шумом, а пушечными выстрелами. Пушки стреляют оттуда, где свобода; расстояние сократилось, но оно существует. Канонада вселяет в них страх – в эсэсовцев, в капо. Они дрожат, сбиваются в кучу посередине дороги. Ночь овевает наши лица теплом; мы не потеряны. Стоит только открыть глаза, небо без конца будет вспыхивать и гаснуть.

Мы снова пошли, потом снова остановились – на развилке. Я опять улегся на гравий на обочине. Не знаю, где Поль и Франсис. Большинство товарищей выбились из сил. Они перестают держаться друг друга, пары распадаются, теряются. Каждый сам по себе, лежит на сырой земле, не движется.

Наконец мы подошли к каким-то постройкам, выходившим на дорогу. Зашли за ограждения, потом в открытый двор, на земле было разбросано сено, на него я и рухнул.

Светит солнце. Франсис лежит в сене, не хочет больше никуда идти. Он закопался в сено, натянул на себя одеяло, весь сжался. Лицо провалилось, ни единой кровинки; пилотка натянута на уши. Подходит Поль. Франсис приоткрывает веки; черные глаза повлажнели.

– Франсис, вставай, сейчас пойдем, – говорит Поль.

В ответ измученный и озлобленный голос:

– Нет, я остаюсь.

– С ума сошел? Ты что, не знаешь, что они с тобой сделают?

Поль взял его за плечи и поставил на ноги:

– Вставай, надо встать!

Он отпустил, Франсис упал.

– Нет, я не могу, – тихо бросил Франсис.

Поль пошел к воротам. Сделать больше он не в силах; он может только сказать: «Надо встать». Очевидно, Франсис и в самом деле не может больше. Поль не может этого знать, да и сам Франсис тоже. Он сказал: «Нет, я остаюсь», тело поддалось на эти слова. Возможно, настал его час; настал этот час, когда он больше слышать ни о чем не хочет; то же самое было с евангелистом, с Казенавом. Если Франсис решает остаться, он не может не знать, что его убьют; Поль тут ничем не поможет. У него нет возможности понять ни меру бессилия Франсиса, ни бесповоротность его решения. Все это происходит в тумане; Полю едва хватило сил настоять; Франсис лежит, свернувшись клубком, на сене; Поль стоит перед ним, но в позе, которую он занимает в отношении товарища, нет ни тени уверенности. Он уже потратил добрую часть своей энергии на то, чтобы просто сказать: «Вставай». Ни уверенности, ни убежденности.

Во дворе происходит сбор. Франсис на месте.

Мы идем обратно; по той же самой дороге, по которой шли вчера. То есть движемся по направлению к фронту. Проходим мимо аэродрома. Эсэсовец во главе колонны не знает, куда нас вести, но мы идем за ним. Он подходит к летчику, они вместе смотрят карту. До нас доносится: «Franzosen»; перед нами, километрах в тридцати, бои ведут французы. Впервые в языке, на котором они говорят, мы слышим прямое упоминание войны. Теперь все всё знают; эсэсовцу придется больше считаться с нашим присутствием. Мы не можем следовать дальше в этом направлении. И действительно, мы поворачиваем налево, выходим на проселочную дорогу.

Становится тягостно. Сейчас начнем кружить. Дороге не видно конца, по краям стоят старые суковатые деревья. По обе стороны – унылые поля.

У меня осталось несколько сваренных картофелин, я ничего не ел со вчерашнего утра, и есть не хочется. Язык отяжелел, на кожу и одежду ложится толстым клейким слоем жаркая испарина. Прошло совсем немного времени, как мы вышли; мы идем так всего шесть дней, но колонна утратила начальную форму. Трудно удержаться на своем месте, рядом с товарищами; нет никаких сил удержать эту простейшую связь, заставляющую тебя шагать рядом с товарищем, которого ты сам когда-то выбрал. Нет сил даже говорить. Только время от времени: «Ну как, Поль?» – «Все нормально». Короткий вздох, недолгое пробуждение; это как синкопа в мысленном молении, спиной и ногами, в которое сразу впадаешь. Каждый идет в одиночку. Нет сил даже на то, чтобы строить догадки. Освобождение ходит где-то рядом, пролетает над нашими головами, как вот этот самолет. Да, мы здесь, стоим, задрав головы, потом снова смотрим прямо перед собой: вот он, наш господин в зеленой форме. Подохнем, наверное, так же вот, задрав голову в небо.

На краю дороги стоят несколько домов, виднеется небольшой мост через грязную речку. Деревенские выставили перед домами несколько ведер с водой. Подходят капо, говорят с крестьянами о нас. Те выносят им пива. Главный эсэсовец разговаривает с кем-то из управы. Рассказывает про весь этот «цирк», крестьянин выглядит озадаченным. Капо пытаются рассмешить женщин, показывая на некоторых из нас. Женщины не смеются. Мало-помалу на улице собирается вся деревня. У всех растерянные лица; они разглядывают нас и, похоже, ничего не могут понять. Наверное, им больше никогда не доведется столкнуться со столь абсолютной тайной. Этих крестьян вынудили переступить пределы человеческого; по их виду не скажешь, что они смогут вернуться. Ребятишки разглядывают чужаков, чье обличье куда диковиннее тех, что нарисованы в книжках с картинками; перед ними эти чужестранцы из дальних и опасных краев, злыдни, чего только ни повидавшие, ни испытавшие на своем пути; это ими пугали их по ночам, это про них они расспрашивали своих отцов и матерей. А сейчас они стоят здесь и пьют воду прямо из ведер. По глазам этих детей мы можем понять, во что превратились. Когда кто-то из нас подходит к ведру, женщины отступают. Одна из них хотела было переставить ведро, когда я нагнулся, чтобы напиться; я сказал:

«Bitte»