Страница 33 из 47
По толпе прокатился шёпот. Вирена побледнела, но быстро овладела собой.
— Ровен, — сказала она, обращаясь уже не к Эйре, а к нему. — Ты правда позволишь ей разрушить стаю? Посмотри, что происходит. Ещё вчера она была твоей бывшей женой, униженной, оставленной, полной обиды. Сегодня она собирает детей с сильной кровью, спорит с Советом, обвиняет твой род и мой дом, отказывается показывать доказательства, потому что их больше нет. Разве ты не видишь, как это выглядит?
Ровен молчал.
И это молчание стало самым тяжёлым мгновением утра.
Эйра не повернулась к нему. Не хотела увидеть сомнение. Не хотела снова почувствовать, как земля уходит из-под ног из-за решения мужчины, который вчера уже однажды выбрал не её.
Лис тихо всхлипнул за спиной.
Тайр прошептал:
— Госпожа…
И вот тогда Ровен заговорил.
— Вижу.
Вирена выдохнула, почти с облегчением.
Но Ровен продолжил:
— Вижу, как это выглядит для тех, кто хочет видеть только удобную картину. Бывшая жена. Обида. Дети. Древние знаки. Мятеж. Очень складно. Слишком складно.
Он повернулся к Орману.
— Я также вижу, что Совет прибыл сюда через несколько минут после того, как Эйра обнаружила пропажу. Вижу письмо с печатью дома Мор. Вижу, что все копии исчезли одновременно, хотя о них знали только те, кто был в школе. Вижу, что ты, Орман, знал о линии первых альф до того, как это было произнесено вслух. Вижу, что казначей не может объяснить исчезновение детей из списков. И вижу, что каждый раз, когда Эйра требует говорить о фактах, вы возвращаете разговор к её разводу.
Вирена побледнела.
— Ровен…
— Нет, — сказал он.
Одно слово. Спокойное. Окончательное.
— Сегодня ты не будешь говорить вместо меня.
Эйра почувствовала, как по двору прошла волна. Люди не шептались уже открыто; они затаили дыхание. Альфа впервые публично отрезал Вирену не мягко, не личным замечанием, а при всех, в деле, где решалась власть Совета.
Орман стал серым от злости.
— Ты обвиняешь Совет?
Ровен посмотрел на старейшину. Лицо его было жёстким, но в глазах не было прежней слепой уверенности. Только боль и ясность, которая дорого ему обошлась.
— Я обвиняю себя в том, что слишком долго верил Совету без проверки. Я обвиняю себя в том, что позволил чужим спискам заменить мне собственные глаза. Я обвиняю себя в том, что вчера отдал эту школу как наказание, не спросив, почему вы так легко отдаёте место, которое боялись открывать годами.
Эйра медленно вдохнула.
Он не оправдывался.
Не пытался выглядеть благородным.
Не говорил: «Меня обманули», чтобы снять с себя вину.
Он сказал: «Я обвиняю себя».
И двор это услышал.
Тайр тоже.
Мальчик стоял неподвижно, но его лицо изменилось. Совсем немного. Как будто камень, который он держал внутри, дал первую трещину.
— Альфа, — сказал казначей дрожащим голосом, — подобные признания при людях опасны для порядка.
— Порядок, который держится на молчании детей, не стоит того, чтобы его защищать.
Орман поднял руку, и его люди у ворот напряглись.
— В таком случае Совет воспользуется древним правом отстранения альфы от решения, если он находится под влиянием родового искажения.
Ровен резко повернулся.
— Ты осмелишься?
— Я обязан. Ты стоишь рядом с женщиной, которая, возможно, пробудила запрещённую линию, окружила себя детьми с непроверенной кровью и теперь влияет на твои решения.
Мира вдруг вышла из-за Эйры.
— Я не запрещённая.
Голос был тихим, но двор услышал.
Эйра сразу повернулась к ней.
— Мира…
Девочка не смотрела на неё. Она смотрела на Ормана. Маленькая, бледная, в простом платье, с ещё не расчёсанными после ночи волосами, она казалась слишком хрупкой для этого двора, этих взрослых, этих слов. Но в её глазах уже поднималось серебро.
— Вы говорили, что мой знак неправильный, — сказала Мира. — Что меня надо спрятать. Что если я испугаюсь, всем будет плохо. Но я вчера испугалась и закрыла школу от огня.
Орман отступил на полшага.
— Уведите девочку.
— Никто её не тронет, — сказал Ровен.
Но Мира уже подняла руки.
Не резко. Не в панике. Совсем иначе, чем в ту ночь, когда знак впервые вырвался над крышей. Сейчас её пальцы дрожали, но движение было осознанным. Серебристый свет собрался вокруг ладоней, мягко разгорелся, прошёл по запястьям и поднялся к плечам, словно невидимый ветер разворачивал вокруг девочки древний плащ.
Камни школы ответили.
Сначала едва слышно. Потом сильнее.
На стене над входом, там, где после первой вспышки остался тонкий серебряный след, проступили линии. Они складывались не в волчью голову с тремя лучами, как раньше. Новый знак был сложнее: волчица, стоящая над тремя волчатами, окружённая кругом из ветвей и луны. Свет не бил в глаза. Он будто дышал — спокойно, глубоко, древне.
Брана охнула и опустилась на одно колено.
За ней — Вар.
Потом один из стражников.
Казначей попятился так быстро, что едва не упал.
Орман побелел.
— Этого не может быть.
Кай, забыв про свою привычную насмешку, прошептал:
— Первая волчица…
Лис смотрел на Миру с восторгом и страхом.
— Она красивая.
Мира опустила глаза на свои ладони. Свет не обжигал её, не ломал, не вырывался. Он слушался. И в этом было самое страшное для Совета.
Ровен медленно склонил голову.
Не перед Эйрой.
Перед знаком.
Перед ребёнком, которого велели спрятать.
— Символ первой волчицы, — произнёс он так, чтобы слышали все. — Его не может носить подделка. Он приходит только к истинной наследнице древней линии.
Эйра почувствовала, как Мира ищет её руку, и сразу сжала маленькие пальцы.
Девочка дрожала, но уже не от стыда.
Орман смотрел на знак так, будто видел перед собой не ребёнка, а конец своей власти.
А Вирена Мор впервые забыла улыбнуться.