Страница 37 из 105
— Да. Он сторожит крепость, — мальчика явно смутил этот вопрос. Он выглянул наружу и сказал, что пойдет, пожалуй. Дик остался и со вздохом привалился к стене. Тут же в подъезд влетели ещё двое, тоже знакомые. Племянник красотки Маро вызвался проводить Дика до руин. Главная помощь — держаться сбоку, закрывать меч. И вообще, двое вызывали у всех вокруг вдвое меньше подозрений, чем одиночки.
Запыхавшись, они постучали в дверь дома советника Фоссета. Раскланялись с родителями Илли, поднялись в его комнату и провели там всё время до вечера. Когда стемнело, Дик вернулся в руины. Позже, когда родители думали, что сын уже мирно спит, Илли принес Дику ужин.
— Жаль, ты не видел, что Хор устроил солдатам! — Илли пытался рассеять тяжелое молчание.
— Представляю, — Дик с аппетитом жевал ветчину. — Дальше.
— Мы сегодня чуть не влипли..
Дик промолчал, только сделал философские движение бровями, означающее, что он ничуть не удивлен. Скорее, странно, что они всё ещё свободно сидят и болтают, а на окнах вокруг нет решеток.
— Будешь спать? Ты очень устал сегодня? — осторожно поинтересовался Илли после ужина. Ему хотелось бы ещё посидеть в руинах, посмотреть на звезды, поговорить с Диком о чем-нибудь важном спокойно, не на бегу. Тот пожал плечами:
— Устал? Мы отлично гуляли, меня целый день никто не дергал с вопросами о мятежниках.. Нет, спать неохота, посмотрю на город. Мне нравится, когда так тихо..
— Мне тоже. Дик.. хочу спросить.. может, это глупости, но не хочешь — не отвечай. — Илли путался в словах, не зная, как высказать свой вопрос: — Тебе уже столько лет.. взрослые говорят, сам слышал, что так жить невозможно. Что нельзя всё время оставаться ребенком. Что это непременно надоест. И что этого может хотеть только тот, кто бежит от трудностей жизни. Как ты живешь, Дик? Ты сам себя кем считаешь, взрослым или ребенком?
— Хм.. ни то, ни другое. Совершеннолетним. Знаешь, не успеваю жить. Не хватает времени, чтобы почувствовать себя человеком. И жаль тратить его, чтобы думать о такой чепухе. Поэтому соскучиться или устать от самого себя мне некогда. Иногда очень хочется побыть менее взрослым и самостоятельным, да кто мне позволит? Проще говоря, нет, никогда не хотелось вырасти и стать полноправным взрослым. Чтобы они, а не вы принимали меня за своего.
Твой отец слышал обо мне с детства, от родителей или бабушки, которые тоже знали меня почти со своего рождения. И всё-таки чувствует себя старше меня, и хотел бы дать мне совет, как благоразумно вести себя среди взрослых. Господин советник считает меня ребенком. Думаю, ему виднее. Хотя, с вами, конечно, чувствую, насколько давно живу, — Дик невесело улыбнулся и поднял лицо к небу. Там подмигивали, то прячась в летучих облаках, то выпрыгивая из тени, мелкие звезды.
— А бывает такое, чтобы ты.. — запнулся Илли. — Дик, ты считаешь, что слёзы — признак слабости характера? Для мужчины, я имею в виду.
— Смотря что причиной. Если от жалости к себе или обиды, это действительно слабость. Бывают слёзы, как белый флаг — признание поражения. А бывают сами по себе: человек не сдается, даже если невольно катятся слезы. Вообще-то, если можешь позволить себе плакать, значит не так уж всё плохо. Значит, ещё надеешься, что кто-нибудь пожалеет. Люди или Всевышний.
— Ага, взрослые мужчины никогда не плачут! — не поверил Илли.
— Неправда, — спокойно возразил Дик. — Видел слёзы суровых королей и грозных военачальников..
— А сам? — ревниво уточнил Илли.
— Редко. В детстве не плакал, наверное, лет до пяти. Кормилица всегда меня за это ругала. Говорила, что непременно надо научиться. Иначе, когда вырасту, все скажут, что у меня каменное сердце. Люди и так за глаза называли меня «драконом». От обиды плакать не приходилось, а от бессилия — было. Но только однажды слёзы для меня что-то значили. Когда были очень нужны, а их не нашлось. Настоящее горе жжет изнутри, и глаза остаются сухие. Чувствуешь, словно ты умер, но всё вокруг неправильно: свет не гаснет, и ты можешь видеть, говорить, двигаться. А хочется вообще не быть на свете, исчезнуть. Плакать может только живой..[1]
Они ещё долго сидели напротив друг друга. Молчали. Смотрели на звезды. Сын советника пожелал «соседу» спокойной ночи, но уходить не хотел. Словно боялся оставить Дика одного в руинах. Илли казалось, только закроется за ним дверь в подвал, отовсюду появится стража и возьмет недостроенный дом штурмом.
* * *
Утром, когда Фоссет-младший собрался в школу и шел к парадной двери, он услышал в коридоре знакомый голос:
— Илли!
— Дик? Что случилось?
— В руинах обыск. Надеюсь, не доберутся сюда. Дверь закрыта, ход перекрыт камнями, насколько возможно.
— Откуда они взялись в такую рань?
— Думаю, общая облава. Идем.
Илли сперва ужаснулся, представив, что Дик выйдет на улицу в такой момент. Но потом признал, что его единственное спасение сейчас в толпе мальчишек, издали очень похожих, благодаря костюмам.
По пути собралась большая компания. Они невольно замедляли шаг, обсуждая, куда бы спрятаться, потом спохватывались и бежали бегом, чтобы не выглядеть подозрительными для патрулей. Но, стараясь идти быстро, к школе они продвигались зигзагами, сворачивая куда угодно, лишь бы тянуть время и успеть найти выход.
Несмотря на старания, школа неумолимо приближалась. Ее трехэтажное здание из розового камня торчало посреди маленькой площади, призывно распахнув объятья дверей. Внезапно с двух сторон появились патрули. Один вынырнул из-за угла школы, второй — сзади, из улочки, выбегающей на площадь. Улицы разных кварталов вливались в площадь Знаний со всех сторон, как ручейки — в озеро.
Ничего не оставалось, как продолжать всей толпой двигаться к школе. Спешка не могла сейчас вызвать подозрений, до начала занятий оставались минуты. Когда они преступили порог школы, Дик хотел остаться внизу и переждать облаву где-нибудь в здании.
— Идем! Они сейчас будут здесь! — тянул его вверх по лестнице Илли.
— Да пусть лучше сразу арестуют! — фыркнул Дик. — Меня всё равно выгонят из класса за незнание ваших премудростей.
— Нарими не выгонит, она добрая.
Только все заняли свои места, в класс впорхнула молоденькая учительница. Видно, что ей более привычно сияющее выражение тонкого личика, но сейчас госпожа Нарими чем-то расстроена или возмущена.