Живой мертвец

Мата она нашла сама: второй справа, тяжёлый, широкий. Сукно на нём сидело, как своя кожа, — что дорожное тогда, что вечернее теперь, посадка та же. Зимой, в приёмной, он скользнул по ней взглядом, как считают мебель. Сегодня мебелью считали его.

— На него не смотрите, — Никандр не показал даже подбородком: у него и это выходило без единого лишнего движения. — Смотрите, кто на него не смотрит: это и есть его край. К вечеру они будут не смотреть на него ещё старательнее.

Дальше он ушёл вниз, к столу у помоста, а их с ректором развели: его — вниз, к скамьям домов, её — на галерею, к поименованным.

Галерея шла над залом подковой. Айра села с краю, у колонны, — и уже сидя обнаружила, что во внутреннем кармане стало тесней вчерашнего: кошельков там теперь было четыре. Когда, чьих — она не знала совершенно честно. Очередь была парадная, стояли тесно, на карманы она не смотрела, а рукам, как выяснилось ещё вчера, приказа не было.

Она сложила руки в рукава — от греха — и позволила себе то, что собиралась позволить один раз: посмотрела на зал по-своему.

Как в прорубь.

В академии прорубью был один Кессельроде — пять шагов глухого льда посреди чужих костров. Здесь льдом стоял весь зал. В полукруге сидела старшая кровь, дом к дому, кресло к креслу, и зрение глохло пятнами, как заиндевелое стекло: где посветлее, где вовсе бельмо. Нити не шли. Глаза давило изнутри — слабо, как перед снегопадом. Чарам тут не с чего было начаться.

Ну здравствуй. Смотреть не дашь, стоять заставишь. Ничего. Постоим. Есть у кого учиться.

Она отметила про себя, аккуратно, как убирают на полку: в таких залах её глаза наполовину слепы. Полка была та самая, с которой вещи потом возвращаются сами.

Ректор сидел внизу, среди домов, в самом глухом из пятен. Она видела его просто глазами — как все люди видят всех людей, без второго дна и без подкладки. Непривычно. И, оказалось, достаточно.

Свечей в зале горело — среди белого дня — на месячное писарское жалованье.

Богатые люди. То-то они наш овёс казённым золотом посчитали. По своим меркам мерили.

Заседание началось без торжества — буднично, как открывают лавку. Сухой голос из полукруга назвал дело, писари взялись за перья, и на помост, построенный для него, взошёл Никандр.

Листа он с собой не взял ни одного.

Дело Айра знала наизусть и изнутри — а отсюда, с галереи, оно звучало чужим. Большим, каменным, безлюдным. Не было в нём ни архива с приставной лесенкой, ни лекарской, ни отвара по чашкам — одни события, разложенные в порядке, который не оспоришь. Никандр говорил счётным голосом, каким перечислял украденный овёс, и зал слушал так, как её двор никогда не слушал глашатая: здесь за каждым словом кто-то мысленно платил.

Писари не поспевали. Он делал паузы — не для зала, для перьев: человек, всю жизнь диктующий воздуху, с этим воздухом работал бережно, у этого воздуха было три пера.

— Повторите последнее, — попросили от стола писарей.

— Могу всё, — предложил Никандр.

Из полукруга отказались.

Про академию он говорил «сведения академии». Про ночь в архиве — «посторонний задержан присутствовавшими». Ни одного имени сверх нужного. Она слушала, как из дела, у которого были руки, колени и разбитый нос, делают дело, у которого есть только даты. Так было надёжнее для всех, кого он не назвал.

— Совет пожелает выслушать поименованных? — спросили с кресел.

— В свой черёд, — отозвался тот же голос. — Сначала — взятый.

Черёд у Айры был: за тем и везли. Улики этой зимы нашла она — ей их при зале и подтверждать. «Сама повторю всё» — легко было обещать в трёх днях дороги отсюда.

По галерее прошло движение: несколько лиц из полукруга поднялись сюда — не вставая, глазами. Искали, надо думать, поименованных. Айра сидела скучно. Скучнее её на этой галерее была только колонна.

Всю зиму вы, господа, платили за приметы одной девицы. Вот они, сидят перед вами, вход бесплатный. Не узнали — значит, не ваша.

С дальнего края галереи, от колонн, тянуло знакомым — ладаном, тонко и дорого. Айра не повернула головы. День и так выходил расходный.

* * *

Кеониса ввели через нижние двери, при двоих стражи.

Выглядел он как человек, которого четвёртый день держали в порядке: выбрит, причёсан, застёгнут. Стража сдавала товар лицом. Шёл он спокойно, руки за спиной держал привычно, как держат своё, — и у стола писарей задержался на полшага.

— С одной «н», — попросил он.

Писарь моргнул. Кеонис не стал дожидаться и прошёл, куда вели.

Верен бы записал. Верен бы, чего доброго, поблагодарил.

Отвечал он как тогда, в архиве: буднично, вежливо, как отвечают у окошка, — только теперь окошком был зал. Про ключ: ключ выдали ему, бумагу на ключ он выписал себе сам. Тогда это звучало исповедью. Здесь — расписанием. Про списки: приметы присылал секретарь, он находил подходящих. Зал слушал по-разному — где как покупатели, где слишком тихо. Айра держала лицо. В архиве это слышали четверо, и у всех четверых было право слышать. Теперь это лежало посреди зала, на камне, при всех свечах, и каждый мог подойти и потрогать.

— Второй, — в полукруге листнули бумагу. — Тормар Кельв. Как вы вывели его из крыла ночью?

— Он вышел сам. — Кеонис отвечал в пол — вежливо, но не покаянно. — Голосом его было не взять: голосу ночью не верят. Я связал морок — знакомую ему спину — и пустил впереди, в темноте. За ней он и пошёл.

— Чью спину вы ему показали?

Пауза у Кеониса вышла короткая.

— Не назову. Морок был мой, вёл его я, другого живого там не было. В вашем деле этой спины нет, и я отвечаю за то, что делал я. Хуже моего положения — только его. Нам двоим уже всё равно, а третьего в этом деле нет.

— То есть помощь в стенах у вас всё-таки была, — заметили из-за кресла Мата, гладко, почти сочувственно. — Живая.

— Была, — согласился Кеонис. — Моя должность и была моим главным помощником. Другой не понадобилось.

Он не врал. Он просто оставил одно имя при себе.

На галерею он не смотрел. Ни разу, ни краем — с тем особым старанием, которое видно только тому, на кого не смотрят.

Полагалось съязвить — про себя, привычно: страх подходит — думай о ерунде. Ерунда не пришла. Впервые за всю столицу.

Руки в рукавах лежали как связанные. Она отыскала пальцами край обшлага — шершавый, казённый — и взялась за него, как берутся за прилавок. Помогало мало. Кошельки во внутреннем кармане к полудню потяжелели вдвое — теперь им хотя бы было с чего.