Страница 25 из 26
Рукам она отказывать умела — наука старая, столичная: не сегодня, стойте смирно. Руки слушались. У любопытства рук не было. Хватать ему было нечем — и оно хватало её всю, от затылка до пят.
Под утро она нашла на него последний приём — тот, что работает с любой жадностью: пообещала. Не сейчас. Потом. Может быть. Когда люди Кер закончат перепись, когда двор забудет, когда зима кончится совсем. Любопытство уснуло где-то на третьем «когда». Она уснула следом — победительницей.
Ноги в этом споре не участвовали. Единственные за всю ночь.
И именно они наутро принесли её на хозяйственный двор.
В столовую она с утра сходила, как приказано, — за киселём и, положим, за Маргой. Марга стояла к залу спиной, при котлах и помощницах, и спина у неё была казённее любой двери: «до утра» оказалось не про это утро. А вот дорога из столовой через хозяйственный двор не лежала уже никаким местом — но у ног обнаружилась своя география, и спорить с ними на ходу было поздно.
Предатели. Обе.
Двор жил вполсилы и вполголоса. Подменный парень принимал дрова — принимал плохо: чурки ехали у него из рук, и никто его не ругал. Своего бы ругали. Лошадей выводили с оглядкой на южную башню: башня со вчерашнего дня числилась стороной, откуда бывает. У ворот стоял человек в тёмно-зелёном сукне — с ведомостью и без всякого дела; дело у него было одно: стоять. Айра прошла мимо скучным шагом и на всякий случай не посмотрела, что у него в руках.
А у колодца стояли вёдра — ничьи теперь. Двор ходил мимо них боком, как мимо чужой беды. Один только нтар никакой беды не видел: примеривался к дужке, отступал, примеривался снова — дужка была больше его втрое. Его не гнали. Ничьё.
— Чего тут ходишь? — спросили от поленницы, без зла, для порядка.
— Мимо иду, — сказала Айра почти правду.
В ночлежную пристройку она зашла без спроса: на «мимо» двор удовлетворился — в такое утро ему было не до гостей. Пахло там ночлегом — овчиной, портянками, вчерашним дымом. Углов за печью было четыре, и три из них жили: развешенное тряпьё, кружка, чей-то мешок с луковицей поверх. Четвёртый — угол Сивого — стоял прибранный, как перед приездом строгой хозяйки.
Топчан. Полка. Гвоздь для куртки — пустой. Одеяло сложено кирпичом, углом к стене: так складывают не постель — сданное имущество. Под топчаном сапоги — правый наперёд левого — старые, латаные, летние. Зимних нет.
Своё, малое, он вымел всё: ни ложки, ни нитки. Казённое оставил до последней тряпки. На полке лежали рукавицы — нетронутой парой, даже бечёвка не снята. Конец зимы, вода, лёд — а рукавицы будто из кладовой.
За задней калиткой снег был истоптан до самой тропы, а в сторону оврага, где ходить некому и незачем, уходила одна цепочка следов. Мужская, широкая, носками прочь от академии. За две ночи след осел и оплыл, но читался: шаг мерный, нигде не сбился, ни разу не развернулся. Не оборачивался. Оборачиваются, когда боятся погони или жалеют, что уходят. Он не боялся и не жалел.
Рядом второй цепочки не было. Никто его не вёл, никто за ним не шёл. Ушёл сам, ночью, налегке — так уходят люди, которые собирались с первого дня.
И вот что не давало покоя, раз уж она всё равно стояла тут и мёрзла. Всю зиму он таскал воду под её окнами — мимо неё, мимо всех, — и она не могла припомнить его ни единого раза: ни лица, ни спины, ни голоса. А за последний свой день здесь — дважды. Утром зацепил её ведром у колодца. Днём встал вплотную в толчее и смотрел, пока она не обернулась.
В толчее толкаются все. Но не все при этом ждут, когда на них посмотрят.
А в ту же ночь — ушёл.
Айра постояла над следом ещё немного, застегнулась от ветра и признала очевидное. Приказ провален по всем пунктам. Любопытство накормлено с руки. А накормленную тварь со двора уже не прогонишь — это вам любой двор скажет.
* * *
До обеда она честно прожила расписанием, и расписание ничего не заметило. С собой она сговорилась на подходе к столовой, быстро и по-деловому: одна проверка — и завязываем.
Сделка была честная, потому что версия у неё имелась всего одна.
Пустоту Айра до сих пор знала за одним человеком — за Кессельроде. Рядом с ним слепнет дар: пять шагов глухого льда, она мерила их собой ещё зимой. На суде такого льда стоял целый зал — и она не увидела в нём ни единого шва, даже своего Знака под сорочкой. Старшая кровь глушит чужое, такими их и растят. Если серолицый той же крови — вся жуть разбирается сама. Мало ли зачем старшая кровь возит навоз. Смирение. Обет. Проигрыш в кости.
Проверяется такое об эталон, а эталон в академии один и ходит по расписанию: к Альене Кер близко не подойдёшь, зато Кессельроде стоит в очереди, как все люди.
Столовая гудела про своё. У южного окна кто-то из второкурсников зубрил вслух, по старинке: до весенних испытаний оставалась неделя. Испытания были годовые — всё, чему учили с осени, академия спрашивала разом, каждый цвет по своим наукам и все вместе по общим, и по итогу решалось, кто увидит следующий курс. После вчерашнего читать с выражением считалось делом для смелых, но сроки были сильнее страха. Вокруг зубрилы сама собой образовалась почтительная пустота.
— Тише ты, — не выдержал сосед, косясь на окна.
— Я тихо.
— Ты вслух!
Второй унесённый слез ещё к завтраку — сам, целый, в обоих сапогах — и сидел теперь у стены, при почёте и киселе. Что ему там читали, допытывался весь стол.
— Ну хоть про что? Про войну? Про любовь?
— Про всё, — отвечал унесённый и смотрел сквозь стол глазами человека, который узнал о книгах всё.
Кессельроде вошёл минута в минуту — расписание за него помнила свита.
Очередь при нём перестроилась сама: спереди не мешкали, сзади не напирали. Вокруг наследника высокого дома всегда было просторнее, чем вокруг прочих людей, — пять шагов пустоты, его законных, — и он носил этот простор, как носят герб.
Айра взяла поднос и пошла на сближение — скучно, по шажку. Просто очередь. Просто кисель.
Началось на подходе. Давило за глазами — тупо, будто на затылок изнутри положили ладонь. Пальцы озябли, хотя от раздачи валил пар.
Она сделала последние полшага и встала вплотную — плечом к его лопатке, как в толчее стояла с серолицым. И позвала тьму — коротко, на один вдох, как заглядывают в щёлку.