Живой мертвец

Тёплое. Значит, помнил — за всеми переговорами, за бумагами, которых у него не убавилось. Помнил её — а она тут только что взялась развалить его свадьбу. За одолжение. Без записи.

В приличных домах это называется как-нибудь длинно и по-учёному. В неприличных — короче, но при даме вслух не скажешь. Дама, к несчастью, была в наличии.

— Ты ничего не слышало, — предупредила она перо, убирая его за подкладку, и пошла обратно. У своей двери постояла: с той стороны было слишком тихо — так тихо бывает, когда человек сидит близко и очень старается дышать через раз.

Дверь она открыла быстро. Тай не успела даже отскочить — так и стояла у самого косяка, босая, с кружкой, из которой давно всё выпила.

— Я грела уши, — с достоинством объяснила Тай. — У двери теплее.

— И как уши?

— Пусто. Дверь у нас честная, ни слова не пропустила. — Тай отступила, пропуская её, и села на кровать с ногами. — Рассказывай. Всю. У тебя левая бровь работает — значит, большое.

— Меня наняли.

Тай открыла рот. Закрыла. Подняла палец, прося тишины, — и начала загибать пальцы по одному:

— Кто? На что? За сколько? И почему — ночью?

— Невеста. Чтобы свадьбы не было. За одолжение. А ночью — потому что днём её время расписано её матерью.

Пальцы у Тай кончились раньше вопросов. Она издала звук малого котла — большой она потратила ещё на перо — и легла спиной на одеяло, глядя в потолок.

— Не выйти замуж, — сообщила она потолку. — Наняли. Мою Айру наняли, чтобы человек не женился. — Она резко села. — Стой. А мы за кого? Я запуталась: невеста хорошая, свадьба плохая, жених... — Тай запнулась, покосилась и досказала дипломатично: — Жених пусть сам разбирается. Я — за нас.

— За нас, — согласилась Айра. — Спи.

— Ага, посплю. Только завтра ведёшь меня знакомиться с твоим невидимым: я подготовлюсь. — Тай улеглась, закуталась до подбородка и добавила уже из-под одеяла, почти неслышно: — Первый раз в жизни живу с человеком, у которого работа интереснее моих снов.

* * *

Свёрток Айра нашла утром в собственном сундуке, поверх зимних вещей. Волосок на крышке был цел. Свёрток — был. Открыть её сундук, не потревожив волоска, умел один человек на свете. Кому нести — она тоже знала: это ей однажды написали.

На хозяйственный двор она пришла со свёртком под мышкой. Двор работал: таскали, катили, стучали.

У колодца её зацепили пустым ведром — дужкой по локтю.

— Виноват, — буркнул работник. В землю, не ей.

— Ничего.

Он уже шёл дальше — немолодой, серолицый, шагом без спешки и без роздыха: так ходят, когда работа вместо разговора. Полные вёдра он носил без плеска, ходка за ходкой, один и молча. Лицо Айра отпустила сразу — такое лицо забываешь, не досмотрев. А вот руки отметила, мельком, рыночной привычкой: конец зимы, вода, а пальцы голые — и не красные. Даже не розовые.

Странность легла туда, где у неё лежало всё неважное. Полка была длинная.

Арден нашёлся у поленницы — единственный на всём дворе, он не делал ничего, и не делал мастерски: основательно, с достоинством, всем видом сообщая, что его дело дошло как раз до той части, где положено стоять. В нижнем городе эта стойка звалась «я от хозяина» и кормила годами. Двор обтекал его, не замечая, — как обтекают столб, на котором держится навес.

— Пойдём, — позвала она. — Знакомиться. Мои — это надолго, лучше отмучиться разом.

— Я готовился, — серьёзно отозвался Арден.

Готовился он. К Тай не готовятся. Тай случается.

В архив она вела его переходами, где с утра было пусто. В самом архиве пусто не было: Тай пришла раньше и успела занять стол, застелить его чистой холстиной и выставить корзинку, от которой на весь зал пахло корицей и сдобой. Верен уже сидел за столом и третий раз подравнивал тетрадь.

— Так. — Тай поднялась и одёрнула рукава. Вид у неё был торжественный: репетировала, не иначе, перед зеркалом Ним. — Я готова. Где?

— Перед тобой.

Тай собралась, просияла и протянула руку:

— Тай. Мне про тебя рассказали всё хорошее, а плохое не рассказали, значит, его нет. Я...

На середине рукопожатия её глаза поплыли. Рука осталась протянутой — крепкой, честной, — а с лица пропала цель: так стоят посреди кладовой, забыв, за чем шли. Она моргнула, посмотрела на свою руку, потом на Айру.

— Я кому-то её протягивала. Только что. Я держала! За руку держала!

Арден бережно, как ставят на место чужую вещь, довёл рукопожатие до конца и разжал пальцы.

— Все теряются, — извинился он. — Вы дольше многих продержались.

— Покажись, — велела Айра. — Тут все свои. Отдохни от себя.

Он словно шагнул ближе, не сходя с места. Смотреть на него стало просто. Тай уставилась во все глаза, обошла его кругом, вернулась и торжественно, двумя руками, потрясла его ладонь — второй раз и с запасом.

— Теперь держу. — Она усадила его жестом, каким сажают за стол в лучших домах и в худших трактирах. — Ешь. Кого я кормлю, того я помню. Проверено на всех, сбоев не было.

— Обычно меня кормят, чтобы я ушёл, — вежливо поделился Арден и взял плюшку.

— Здесь наоборот, — отрезала Тай. — Ешь, чтобы остаться.

Ел он тихо и очень внимательно — с едой у него была давняя вежливость.

— Работает? — спросил он между делом.

— Проверяю. — Тай прищурилась, отвернулась к окну, сосчитала до трёх и обернулась. — Помню! — доложила она с гордостью. — Голова пепельная, ест мою сдобу, зовут Арден. Наука.

Верен всё это время держался. Держался он громко: в нём отчётливо копилось. На «науке» его прорвало — он отложил перо с той решимостью, с какой захлопывают спор, и встал.

— Я обязан спросить. Вы по документам существуете?

— Нет.

— Нигде?

— Нигде. Надзор академии — это расписка обо мне. Но не я.

— Расписка. — Верен произнёс это слово, как пробуют на зуб фальшивую монету. — Значит, человек есть, а строки нет. У меня в этом зале сходится всё, кроме вас. Я хочу, чтобы вы знали: мне это причиняет неудобство.

— Мне тоже, — вежливо согласился Арден.

Верен горевал не о человеке — о графе. У него это, впрочем, одно и то же.

— Ничего. — Верен сел и придвинул тетрадь, успокаивая скорее её, чем себя. — Я подожду. Строки имеют свойство появляться. Я видел, как это бывает: живёшь, живёшь — и вдруг тебя записали.