Альтернатива

Глава 9 Школа

Харьковская область, серая зона,

июль 2022 года

Косые прямоугольники окон с перекрестиями рам формировали геометрию естественного света в коридорах районной школы. На зеленых стенах с потрескавшейся и местами облупившейся краской в дешевых деревянных рамках висели покосившиеся портреты «основоположников украинской государственности» Григория Сковороды, Ивана Франко, Леси Украинки, Тараса Шевченко, Степана Бандеры, Романа Шухевича, Дмитрия Донцова. Школа еще недавно была опорным пунктом нацбатовцев, и всюду обнаруживались зримые следы их пребывания – бинты, пустые бутылки из-под воды и водки, смятые пачки от сигарет, разорванные зеленые пакеты сухпайка с надписью «Властнiсть ЗСУ, не для продажу», использованные шприцы. В школе сумрак, нет света. Группа российских бойцов, рассредоточившись по зданию, контролировала ситуацию по периметру. Кирилл шел по коридору с военкором и документалистом Олесей Шагиной, активистом Комитета семей воинов Отечества, отчаянной женщиной с позывным Мама. Снимать ей не разрешили, но допустили до временной располаги, откуда группа будет выдвигаться на задание.

— Я пишу статьи и снимаю документальное кино о наших отважных русских мальчишках на войне, – на ходу, с вдохновением, непривычным для суровых обстоятельств, рассказывала Олеся. – Хочу донести до читателей и зрителей фронтовую правду.

— Олеся, да о тебе самой впору кино снимать. Сын, слышал, тоже здесь добровольцем воюет?

— Да, он всегда был идеалистом и романтиком. Я им горжусь.

— Думаю, он тобой тоже. Хотя впору волноваться. Опасно здесь.

— Слышала, у тебя позывной Ротный?

— Ратный. Потому что Ратников. И потому что для пяти поколений мужчин нашего рода ратный труд – дело семейное.

У класса истории Украины Ратному и Шагиной встретился боец с лицом московского интеллигента и позывным Доцент. В дверном проеме с обломками выломанной нацбатовцами двери видны были парты и стулья, сваленные в центре класса.

— Доцент у нас будущий ученый, – весело представил бойца Кирилл, – в свободное от командировок время пишет диссертацию по военной стратегии НАТО в Европе.

— Ратный, эту школу, оказывается, нацбатовцы держали, – сообщил Доцент, передавая командиру стопку брошюр «Азова» и фотоальбом. – Посмотри альбом. Местную школоту в летние лагеря вывозили, между занятиями по выживанию в лесу и спортивному ориентированию учили москалей убивать. Инструкторы – сплошь бывалые нацисты с «атошным» опытом. Уроженцы, кстати, Харьковской области и Луганщины.

— Они ведь – по крови своей – наши братья. Как примириться с тем, что теперь мы враги?

Обдумывая основательный ответ, Ратный зашел в класс, неспешно взял два уцелевших стула, поставил их у стены, подальше от окна, и пригласил Олесю присесть.

— У прадеда лучшим фронтовым другом был украинец Тарас Тимошенко. Его, контуженного и раненного, мой прадед вытащил с поля боя в сорок первом. Восемьдесят лет назад, в мае сорок второго, вместе здесь, под Харьковом, с боями выходили из Барвенковского котла. А в сорок третьем, также вместе, уже освобождали Харьков и форсировали Днепр. Наконец, израненные и седые, дошли до Берлина, где мой прадед в составе штурмовой группы в районе укрепленной Кёниг-плац героически погиб. Тараса Поликарповича однополчане по-братски называли Маршалом, в честь однофамильца, наркома обороны. Как вспоминал отец, Маршал часто у нас гостил, рассказывал о своем друге и нашем героическом предке. Прабабушка плакала. А Тарас Поликарпович сына назвал Иваном в честь моего деда. И даже крестил его. На Украине тогда православия народ держался крепко.

— Трогательная история.

— Не то слово. А вот история нашего времени. Работаем мы пару недель назад по объекту. Накрываем банду. Допрашиваю пленного нацбатовца из «Кракена». Убийца, садист, психопат. Весь в нацистских татуировках: вольфсангель, мертвая голова, четырнадцать/восемьдесят восемь. Как говорится, фулл хаус. Понятно, что враг, и ясно, что идейный. И тут выясняется – ба! – правнук Тараса Поликарповича. Вот как тут ему про братство пояснить? Значит, не близки ему строки баллады Высоцкого. Значит, нужные книги он в детстве не читал.

Олеся вздохнула, с брезгливостью полистала брошюру с альбомом и решительно предложила:

— Нужно сжечь всю эту мерзость!

— Олеся, аутодафе не наш путь. Лучше отдадим Доценту. Пригодится в его диссертации.

— И на будущем военном трибунале над укронацистами! – с твердой верой в неотвратимый исход капитуляции неофашистского режима добавила Шагина.

Внезапно послышались прилеты минометных снарядов, грудным кашлем зашлась арта. Где-то шла активная стадия военной операции. Олеся невольно пригнулась, а у Ратного лишь сузились зрачки – верный признак готовности к бою.

— Ну ладно украинцы. Но ведь и многие наши сограждане против войны, уезжают из страны, – продолжила Олеся, когда арта замолкла.

— Так и я за мир!.. Но после победы над укрорейхом. А так многие наши ребята по возвращении хотят посмотреть в глаза гуманистам.

— Только посмотреть?

— С кого-то и спросить. С тех, кто публично хает армию, стыдится быть русским, называет нас оккупантами. Половина штурмов с задания возвращаются грузом двести. Бойцы рвут здесь жилы, харкают кровью, гибнут, становятся калеками, чтобы нацист не пришел в Курск, Белгород, Москву. Бьются за мирное будущее детей, и не только своих. Мы именно так здесь разумеем политику партии и правительства. Это наш выбор. Но парням не понять метросексуалов, инстадив и прочих жертв пластических хирургов, которые после фитнеса под мирным московским небом за утренним капучино с круассаном строчат гневливые посты в Инсту, репостя черные квадраты и белых голубков. Ну не близки солдату душнила-неотолстовец и прочие мутные непротивленцы злу насилием.

— Вот вернешься ты домой. А перед тобой типичный либеральный юноша со взором горящим и ноющей антивоенной совестью. Какие аргументы найдешь, чтобы переубедить его?