Альтернатива

Глава 74 Агент Пепел и русский Интернационал

Тем же поздним вечером, когда в одном из беднейших окраинных районов Лондона свет горит только в казино, притонах и ночлежках, дверь заброшенного фабричного склада со скрипом отворилась и вязкую тьму пронзил расходящийся луч телефонного фонарика.

Йоханссон аккуратно переступил через порог, стараясь максимально осторожно и тихо ступать, но не получилось. Каждый шаг отдавался гулким эхом скрипа деревянного настила ветхого металлического ангара.

Почему-то швед был в очках.

— Я вас вижу! – успел сказать он и тут же был ослеплен ярким светом.

В течение пятнадцати минут свет вспыхивал трижды. Наконец за овальным столом оказалось пять человек: Ларс Йоханссон, Люка Ламберт, Марк Фишман, Отгонбаяр Ганбаатарийн и молодая женщина из Риджентс-парка.

— Агент Пепел, – по-русски представил даму Ларс Йоханссон, он же Кирилл Ратников.

— Можно просто Ева, – кивнула мужскому большинству Домбровская.

— Невестой не была, а замуж вышла, – брякнул Фома.

— Что? – нахмурившись, спросила Ева. – О ком речь?

— Ева, извините Фому. Он часто разговаривает у нас загадками. Мы-то привыкли, а вам, видимо, это еще предстоит.

— А чего извиняться-то? Это загадка про Еву, жену Адамову. Просто отреагировал на библейское имя, – пожал плечами Фома.

— Вот видите, – развел руками Ратников, – даже познавательно.

Чтобы не признаваться, что ее застали врасплох, Ева сочла за лучшее продолжить знакомство:

— Теперь я знаю, что, помимо литературно одаренного Кирилла, есть еще говорящий загадками Фома. Предлагаю продолжить вечер знакомств с прибывшими талантами из России. Кто следующий?

Геймер и Бадма с возможной галантностью представились Еве, которая резюмировала:

— Очевидно, что у нас тут новый русский Интернационал.

— Ага, – как всегда, без тени эмоций заметил Фома. – Русский строится отряд – хохол, москвич, еврей, бурят.

Среди всех знакомых Ратникова украинец Фома (в миру – Федор Олегович Макаренко, отец которого был родом из Днепропетровска) действительно был самым прошаренным знатоком загадок, используемых им в обиходной речи, порой уместно, но чаще невпопад. Поскольку большинство загадок представляли собой архаичные выражения с использованием устаревших и давно не употребляемых современным человеком слов, то и воспринимались они скорее как загадочные народные пословицы и поговорки, смысл которых был туманен, как слюдяное оконце в прошлое. Собственно, никто и не искал ответа на то, что на слух не опознавалось загадкой. И только близко знавшие Фому иногда интересовались, что же скрывается за той или иной народной метафорой.

Ратников однажды выудил из Фомы историю этой странной привычки товарища говорить загадками. Как-то во время летнего визита Фомы к девяностопятилетней прабабке по материнской линии в древнее, почти уже вымершее село Вологодской области попалась ему на чердаке дореволюционная книга с загадками русского народа аж 1901 года издания. И погрузился Фома в эту книгу. И так она его увлекла, что всю за день и прочитал. А потом еще дважды, но уже со словарем Даля. Слишком много попадалось давно вышедших из обихода архаизмов и историзмов.

И давай мучить родных и знакомых загадками этими. А что такое: «Стоит горница безугольница»? Не знаешь? Копна! Согласен, откуда тебе с университетским образованием о таком узнать. А угадай, о чем это: «Промеж двух морей по мясным горам гнутый мостик лежит»? Опять облом? Ведра и коромысло! Ну конечно, кто ж сейчас ведрами воду носит, ежели водопровод имеется. А может, эта народная мудрость близка окажется: «Чего хочешь – того не купишь, чего не надо – того не продашь»? Эх. Неблизка мудрость народная горожанину, а ведь это про молодость и старость!

«А чего у Бога нет»? Все есть, говоришь? Это у миллиардера все есть, а у Бога неправды нет! Неправды! Нечуткий ты человек. «А какой живой твари в Ноевом ковчеге не было»? Рыбы! Видимо, Библии не читал. «Что слаще и что горче»? Слово человеческое! Доброуста послушаешь, будто меда отведаешь, а злослов такую желчь источает, что лучше бы немым родился. Вот скажи, чья смерть лучше? Ничья? Видно, что гуманист. А народ считает, что праведника! Потому что еще один заступник за нас, грешных, на небесах появится. А что производит и добро, и зло? Язык! Верно. Уже прогресс. А еще? Ладно, не хмурь ум. Еще и добро, и зло производят деньги.

Раз стала у тебя проклевываться интуиция, загадаю напоследок простенькую загадку:

Так и есть – человек!

— Вот мне интересно, на какой строчке отгадал? – тормошил Фома. – Когда про «два смотрела» услышал или про «одно кивало»? Да не обижайся. Ни на что я не намекаю. У, какой обидчивый муниципальный депутат у нас пошел..

Редко наши современники отгадывают житейскую мудрость древних иносказаний. Да и не только древних. Не понимают образного мира русского человека, жившего каких-нибудь сто тридцать лет назад. Канул в небытие громадный пласт сельской и природной жизни, обихода и уклада прежнего русского человека. Для того же Фомы загадки поначалу были задорным развлечением. Но по мере того как укоренялся в его самосознании отечественный фольклор, стал Фома Макаренко проникаться особым чувством ответственности за случайно приобретенные знания, пока не оформилось это чувство в благородную миссию по спасению и возвращению к жизни утраченной, исчезнувшей части «живаго великорусскаго языка», его образных сравнений, необычных рифм и сочного простонародного юмора.

И следует признать, что многие вслед за Макаренко цитировать загадки стали, а иные даже интересоваться фольклором своего народа. Сам же Фома озаботился не только сохранением нематериального культурного наследия русского народа, но и спасением материального наследия своей прабабки. Сруб-пятистенок, где жили предки по отцовской линии, был примерно восстановлен, поставлен на каменный подклет, надстроен вторым этажом с балкончиком и украшен нарядными резными наличниками с самобытным местным узором. Деревня-то стояла на благодатнейшем месте. По преданию, отсюда родом был один из особо чтимых вологодских святых. И природа здесь была под стать истории – богатая, духовита смешанным лесом, обильна речной рыбой и диким зверем, расплодившимся за тридцать пять лет отсутствия здесь многолюдья.