Альтернатива

Катя подпрыгнула, обняла отца и с восторгом подхватила:

— Кто-то здесь зацелован! Там кого-то побили!

Ананасы в шампанском – это пульс вечеров!..

У Кирилла что-то подло набрякло в глазах и настойчиво просилось наружу, но он подавил в себе эту слабость вместе с мыслью: «Стареешь. Стал сентиментален».

Впрочем, от дочки скрыть блеск в глазах ему не удалось. Заметила. Но, понимая смешанные чувства отца, виду не подала, а только порывисто поцеловала его в щеку и резво перевела разговор на иную тему:

— Как тебе Даня?

— На первый взгляд вроде бы хороший малый. Цельная натура. Главное, к тебе очень внимательно и с любовью относится.

— В общем, выбор одобряешь?

— Уже прямо-таки выбор? Ты еще на первом курсе, рановато замуж. Нужно человека проверить, чтобы не получилось – готово, да бестолково. Брак – дело серьезное и желательно навсегда. Ты же знаешь мои домостроевские взгляды.

— Пап, да мы и не спешим. Окончу институт, тогда уж и подумаем.

— Не пугай старика!

— Нашелся тоже старик! У тебя родительский синдром! Вы с мамой поженились, когда она на третьем курсе филфака училась.

— Твой дед, кстати, по материнской линии был не в восторге. И я его теперь понимаю.

— А тогда не понимал! Любовь выше предрассудков!

— Любовь, Катюш, выше всего. Она все покрывает, всему верит, все переносит. Не сомневаюсь в твоих чувствах, одного прошу – не спешить.

— Пап, мы с Даней уже почти год встречаемся!

— По нынешним временам, наверное, и месяц – вечность. Но за твоей мамой я со школы ухаживал, стихи ей посвящал, соперников отшивал. Наши родители семьями дружили. К моменту окончания военного училища мы были знакомы восемь лет. Восемь! Поэтому мы с Верой решили, что с испытанием чувственностью мы справились достойно, настало время брачных уз.

— Пап, ты – мой герой!.. Но Данька хороший! Признайся!

— Премлю и ничтоже вопреки глаголю!

— То есть скорее да?

— То есть я всегда буду уважать твой выбор.

— Спасибо, папуль!..

— Но только после вуза!

Счастливая Катя в который уже раз обняла отца. Они подходили к дому, вечер был на исходе, а нужный разговор все еще не состоялся. За день не нашлось подходящего момента – поначалу разговору мешало присутствие Даниила, затем – нежелание омрачать радость ребенка. Но этого было, увы, не избежать, и Кирилл начал с заготовленной темы, обдуманной еще у Третьяковки в ожидании дочери:

— Удивительные ощущения от ночной столичной безмятежности. Как будто и не было войны. Не хочу портить вечер, но.. У меня все-таки военная профдеформация. Я ведь мальчишкой застал последнее поколение ветеранов Великой Отечественной. Знаешь, это были очень светлые девяностолетние старики. Жизнелюбы, оптимисты, идеалисты! Вопреки всему пережитому. Или благодаря этому. Тогда меня смущало, что многие как молитву повторяли: «Лишь бы не было войны!» Мне эта фраза казалась пораженческой, что ли, пацифистской. А сейчас со своим фронтовым опытом я ее очень понимаю. И понять ее могут только знающие цену потерь и мира..

Кирилл намеревался продолжить мысль и объяснить, что у сегодняшней мирной жизни тоже есть своя неуплаченная цена, которую придется обязательно уплатить, что во имя мира в стране приходится порой чем-то жертвовать, и так уж веками сложилось, что бремя жертвенности выпадает нести семьям военного сословия, а в этот раз спасение мира в руках его команды, и нет никакой альтернативы, придется уехать, это долг, это миссия, это судьба.. Но Катя – то ли что-то почувствовав своим зреющим женским сердцем, то ли накрытая волной травмирующих воспоминаний о войне, перепахавшей ее жизнь, – не смогла сдержать эмоций и перебила его:

— Как же я тебя люблю! – И заплакала навзрыд, уткнувшись в его грудь.

В этой простой фразе и непроизвольных слезах было столько непосредственности детских чувств, столько боли от ранней потери матери и многолетия вынужденной разлуки с отцом, столько недолюбленности и в то же время неизрасходованной дочерней любви, что сердце Кирилла дрогнуло. Сжав губы, он молча обнял свою единственную дочь, поцеловал ее в макушку и рассеянно принялся расплетать непослушными пальцами спутавшиеся девичьи рыжеватые пряди. Аромат, исходящий от них, обострил слух памяти и обдал сладким жаром воспоминаний о позабытом душисто-медовом благоухании копны вьющихся волос ушедшей Верочки. Суровое мужское сердце билось отчаянным ритмом.

В этот вечер Кирилл так и не смог найти сил, чтобы признаться дочери в предстоящем отъезде.