Альтернатива

Глава 61 Русское любомудрие

В районе шести утра Кирилл заехал на улицу Веерную за проживавшим там главным инструктором ЦСН полигона Гостевым. Вместе с пассажиром он выехал на пустынное Аминьевское шоссе, держа путь в Сенеж. Полковник Константин Петрович Гостев пятидесяти семи лет – возраст для спецслужб еще вполне инструкторский – имел позывной Арбитр, объяснимый фактами биографии: в детстве он играл за юношескую сборную по хоккею Омской области, а позже судил хоккейные матчи ночной любительской хоккейной лиги силовиков. Успешно отработавший в качестве командира подразделений многочисленные командировки в разных климатических и географических условиях – от Сирии и африканских стран до Арктики и Украины, – Гостев лучше, чем кто бы то ни было, умел осуществлять слаживание бойцов под боевую задачу. В этих вопросах руководство Сил доверяло ему абсолютно.

Константин Петрович был человеком авторитетным и жестким. Суждение обо всем имел собственное, нередко для окружающих неудобное и безапелляционное. Сей недостаток в гражданской жизни оказался достоинством в армии, где простота и определенность команд – условие успеха и выживания. К Гостеву офицеры обращались в сложных ситуациях именно за арбитражем, когда требовалось однозначное и решительное суждение. За глаза армейские остроумы называли Гостева еще обер-прокурором, поскольку и характером, и даже лицом походил он на молодого Константина Петровича Победоносцева, обер-прокурора Святейшего синода. Только без бакенбардов и очков. Иными словами, не только биография, но и характер говорили о Гостеве как о действительном арбитре.

К семейству Ратниковых Гостев испытывал уважение. И потому, что был сослуживцем Ратникова-отца. И потому, что Кирилл выжил, хотя не должен был, а значит, имел особое предназначение, по мнению Верховного Арбитра и Судии. И еще потому, что военная династия – это отечественная традиция, которую следует чтить. Чтить, и точка.

Несмотря на свое старшинство, к Ратникову-младшему Константин Петрович относился будто к равному. Бойцов, заглянувших за горизонт жизни и неоднократно смотревших в глаза смерти, было много. А таких, чтобы больше десяти лет скитались в сумрачных лесах подсознания и, возможно, видели небесные чертоги Асгарда, а потом вернулись из мира теней для великой миссии, подобно Илье Муромцу, вставшему с печи на защиту Руси, таких воинов – один на миллиард.

Ехать было недолго, но достаточно, чтобы завести понятийный мужской разговор.

— Честно говоря, Ратный, подобной программы подготовки не видел уже лет семь, – обратился Гостев к Кириллу, в силу армейской привычки называя его позывной. – От современного диверсанта требуются навыки в высоких технологиях – робототехника, нейронки, цифровые приблуды. Эта практика, как устав Караульной службы, написана кровью. Лет пятнадцать назад требовалось около шести часов на ликвидацию обнаруженной ДРГ, а сейчас дроны, роботы и нейросети сократили это время в пять-шесть раз. Бойцы и штурмы стали уязвимы. А у тебя в программе упор на физику, выносливость, сплоченность и командный дух.

— Цифровая подготовка тоже будет, – отреагировал Кирилл, сворачивая с Рублевского шоссе на МКАД. – Но, по мне, венец творения – человек, а не нейросеть. Я так чувствую. И в человека верю. Вера же в сверхсилу нейросети, отменяющей человека, это какая-то навязываемая нам извне интеллектуальная капитуляция перед Матрицей. Которую человечество само и создает.

— Да ты романтик, Ратный. Идеалист. Редкий экземпляр среди нашего брата. Повеяло от твоих слов чем-то былинным и родным: все в человеке, все для человека. Но сейчас так не воюют. Сейчас определили зону высадки ДРГ, десантировали туда рой дронов или роботов с тепловизорами, затем средствами поражения устраивают гон, как охотники на волков. Вся координация через спутниковую связь. Через пару часов – game over! Нет ДРГ. А управляет всей этой сложнейшей операцией один прыщавый ботан в нейрошлеме. Ни тебе оперативных штабов, ни долгих планирований операции, ни моральных терзаний. Все по алгоритмам искусственного интеллекта. Но, если по чесноку, я тебя понимаю. Соскучился я по такому человековерию и человеколюбию.

— А что чему противоречит? Оставим за скобками нейрошлемы. Нейросеть для человека, а не наоборот. По мне, так человек нейросетями обесценивается. Обесцениваются человеческое развитие, образование, труд, опыт, чувства.

— Упрям, как отец. Хотя главный конфликт современности схватил ты верно. Ладно, программу подготовки мы доработаем. Ты лучше скажи, апологет человеколюбия, как детей замотивировать учиться в школе и институте? Тут мой старший балбес-студент заявил: «Папа, через пару лет Россия, как и Америка, разрешит чипы здоровым людям вживлять, так зачем нам сейчас впахивать?»

— Рассуждает он аполитично, но логично, – усмехнулся Кирилл. – Загрузил все партии го на чип и влегкую обыграл победителя Кубка Инга – чемпиона среди профессионалов.

— Го – это не наша традиция. Но зришь в корень семейной беды. Записал я младшего сына в шахматную школу. Год он проходил, а потом так убедительно задвигает – в восемь-то лет! – «Зачем, пап, мне с детства разбирать дебюты, эндшпили, партии великих шахматистов, сжигать нервы родителей в топке рейтинговых соревнований – клянусь, так и сказал! или за кем-то повторил? – а в результате так и не стать Анатолием Карповым или Магнусом Карлсеном? Зачем?! Комплекс неполноценности легко лечится качественным неинвазивным имплантом с гиперсвязью от нейросети. И я обыграю любого чемпиона мира по шахматам, который без импланта!» В восемь лет такое сказать. Отцу! Ну я ему объяснил все. По-мужски. Понятийно.

— Помогло?

— А то. Ходит на шахматы еще усердней, чем прежде. Уже первый детский разряд. Но как-то без любви. Вот как ему объяснить, что он не прав?

— Совет дать несложно. Сложно дать тот, который поможет. У тебя – парни, у меня – дочь. Разные вселенные. Но по импланту с нейронкой думаю так: важнее быть, чем казаться. Чужим умом жить – ума не нажить. Ум – это ведь не счетная машинка и не чип с расширением. Ум – это разумная сила души или, как сейчас сказали бы, когнитивная. Святые Отцы природный и воцерковленный ум называют оком души, а вот помраченный грехом ум именуют рассудком.

— Ты вроде в курсе, что я по-прежнему в церковь ни ногой?

— Но русским же ты не перестал быть оттого, что в паспорте у тебя этого не записано? Как говорил Тертуллиан, каждая душа по природе своей христианка.

— Что, и моя душа тоже?