Молчаливый сговор

— Ты вот что, девонька. Ежели он там про меня чего сложит — мне не пересказывай.

Айра слезла и стянула с передка сумку. Сто шагов так сто шагов. За провоз сговаривалась Пава — за спасибо. Спасибо Айра отработала ещё до выезда, полчаса покараулив воз у заведения, из которого возчик вышел заметно добрее, чем зашёл. Да и по пути ещё вроде загрузили пару мешков краденого. В общем, никто никому не остался должен. Лучший вид расчёта.

А у ворот уже стояла очередь. Небольшая — трое саней, гружёных по-хозяйски: бочки, мешки, чей-то сундук с медными углами, — и все три стояли, а не ехали, потому что впереди, в нише над аркой, работал страж.

Очередь Айра по привычке оценила — не корысти ради, гимнастика. У переднего возчика кошель ехал в наружном кармане тулупа, наивный, как заячий след. Сундук с медными углами просился в руки весь целиком, и замок на нём стоил дороже замка на воротах. Летом от такого расклада у неё зачесались бы ладони. Теперь — отметила и забыла: сытая жизнь портит хватку. Или воспитывает. Она пока не решила.

Из ниши гремело голосом, каким жернова говорили бы, умей они говорить:

— ...И прибыл к нам гружёный снедью воз,

а в нём капуста, репа и мороз,

и робкая надежда, что вопрос

о недовесе нынче не возрос...

Каменная голова в нише двигалась медленно, со скрипом, обводя очередь белыми, без зрачков, глазами. Возчики слушали стоя, сняв шапки. Не из почтения — по опыту: в прошлом сезоне один торопливый попробовал проехать под приветствие и простоял потом у ворот до темноты, слушая поэму о торопливости в трёх частях.

Тот самый торопливый, кстати, обнаружился тут же — третьим в очереди. Айра опознала его без подсказок: он один держал шапку обеими руками, как держат прошение, и на нишу смотрел с личным, выстраданным уважением.

— Главное — не торопиться, — сказал он сам себе. Голос у него был выздоравливающий.

На третьей строфе страж запнулся — подбирал рифму к «недовесу». Очередь перестала дышать. Правило знали все: одно неловкое слово со стороны — и будет «начнём сначала». Рифма нашлась. Очередь выдохнула — осторожно, вполгруди.

Следом за снедью стоял воз с бочками, и возчик его глядел на свои бочки мрачно: ему, видно, уже объясняли, что «солонина» рифмуется тяжело, а «свёкла» — никак. Свёклу в академию, поговаривали, с прошлой зимы не возят вовсе. Себе дороже.

— Брюкву тоже, — вполголоса добавили сзади. — На брюкве он в позапрошлом году задумался на три дня. Очередь до заставы стояла.

— А потом?

— А потом брюкву стали называть репой. Всем проще.

А пока страж перечислял капусту, левее ворот, где стена шла глухая, без единой щели, обнаружилось прибытие поважнее обозного.

Сначала сквозь стену прошёл сундук. Сам по себе, углом вперёд, невозмутимо, как входят к себе домой. За сундуком — второй, за вторым — шляпная коробка, и только потом Айра разглядела носильщиков: серых, полупрозрачных, в ливреях столетней моды. Слуги-призраки таскали поклажу прямо сквозь камень — жалованья за это, судя по лицам, им не платили уже лет двести.

Возле поклажи, не касаясь снега, ждали трое: дама в мехах — мех был так же мёртв, как и хозяйка, но сидел безупречно — и две девочки в шубках, одинаково серые, одинаково прозрачные. Девочки, как все девочки на свете, вертели головами по сторонам — и одна, конечно, уставилась на Айру в упор.

— Осторожнее, девочки. — Голос у дамы был как сквозняк под дверью. — Не смотрите на живых. Вы же знаете, сколько у них бывает болезней.

Девочек взяли за руки и увели в стену. Камень принял всех троих без звука — только шляпная коробка на миг застряла, и слуга протолкнул её плечом: привычно, как дверь, которую перекосило ещё при жизни.

Обозные лошади всё это время стояли очень, очень смирно.

— Хладная Графиня, — пояснили сбоку. Старшекурсник с дорожным мешком на плече обходил очередь, не сбавляя шага, — но на лице у Айры, видимо, было написано достаточно, чтобы притормозить. — Первый раз видишь? Она тут давно живёт. Дольше стен, говорят. На лето отбывает в северные земли: летом у нас, по её мнению, слишком людно.

— А зимой?

— Да кто её разберёт, у призраков какие-то свои дела, в которые лучше не влезать.

— Это почему? — искренне удивилась Айра, уже предвкушая истории о проклятье, убийствах и прочих ужасах.

— Они все на удивление идиотские. Прямо вот совсем идиотские. Голого старикана видела? Знаешь, почему он голый? Нет? А я вот знаю. Лучше бы не знал. — Он перехватил мешок поудобнее. — Ладно. Вернулась — значит, всё, зима легла. Она в этом ни разу не ошиблась. Да, и если столкнёшься с ними в коридоре — не заговаривай, не чихай, да и вообще делай вид, что тебя тут нет. А то визгов потом не оберёшься.

И ушёл под арку, оставив намного больше вопросов, чем дал ответов.

Айра проводила семейство взглядом — точнее, стену, которая его приняла. Всю жизнь её сторонились из-за того, что тряслись за свой кошелёк. А сегодня её сторонятся потому, что она живая. Что-то новенькое.

Она протиснулась мимо саней, пешей тропкой. Поравнялась с нишей и кивнула — вежливо, с запасом: от этого сторожа зависело, с какой стороны забора она сегодня ночует.

Каменные глаза нашли её. Скрипнуло.

— Тебя я привечал в минувший год.

Тот стих доселе в силе — до весенних вод.

Второго не проси: излишен переход.

Ступай, адептка Сол. Тебе свободен вход.

— Экономно, — согласилась Айра.

— Что сказано как должно — то не тлеет.

Оно с годами только тяжелеет.

И страж вернулся к капусте.

За спиной снова загремело — про репу и про недовес. А потом, уже ей в спину, страж прибавил к строфе ещё одну, не по делу:

— А тот, кто встал вдали и дальше не идёт,

не всякому даётся сей высокий взлёт.

Ему — оглобли, сани, поворот,

а нам — искусство. Пусть себе живёт.

Пересказывать она не станет. Обещания надо держать — особенно те, которых не давала.

Торопливый в очереди сделался белее собственного пара: до него дошло, что бывает с теми, кто выделился.

В чёрном железе ворот, как и летом, на короткий миг проступил её Знак — узнал. Она кивнула железу как старому подельнику: молчим оба.

Знак под рубашкой шевельнулся теплом — коротко, как здороваются занятые люди. Впереди, над двором, стоял корпус, и пятый этаж его был по-дневному тёмный.

Работает. Кто бы сомневался.

Айра поддёрнула лямку и вошла под арку.

Ну здравствуй, академия. Семья на выезде передавала поклон. Вся, сколько её есть.