Страница 24 из 30
Вот за это — за «просто чтобы не так» — Айра и держалась за неё, как держатся за канат над пропастью.
* * *
Сани она услышала со двора — по чужим голосам раньше, чем по полозьям.
Утро стояло ясное, звонкое, из тех, когда мороз работает на публику: дым столбами, снег блестит, всё нарядное. К такому утру полагалось событие, и событие прибыло — в ворота, под тонкий визг полозьев, входил целый экипаж из трёх возков, и передний был крытый, тёмного лака, с гербом на дверце.
Крытые сани из самой столицы — те самые, о которых спорили возчики у Павы: ревизор едет или покойник. В прежней жизни она бы поставила на покойника. Теперь у неё были сведения получше, и сведения говорили: бывает — оба, и это ещё не худший расклад.
Двор набирался народом сам собой — по-зимнему: все шли по своим делам, и у всех дела внезапно оказывались через двор. Даже необъятное туловище Кота пару раз мелькнуло в толпе. Смотрел двор по-разному. Первокурсники — как на ярмарку: столица, гербы, лак. Старшие смотрели молча, и лица у них были из осени: они уже видели, как в эти ворота нарядно въезжает Совет, — и помнили, что нарядно он только въезжает.
— Тот же, что ли? — вполголоса спросили в толпе. — Осенний?
— Другой. Осенний был с ладаном.
— А этот с чем?
— Вот и я думаю.
Айра пристроилась у колонны галереи, среди прочих внезапно-деловых. Рядом обнаружилась Ним — с ложкой, торчащей из-за пояса, как кинжал.
— Шестеро и писарь, — сказала Ним вместо приветствия. — Запомни: их приехало шестеро и писарь.
— Зачем мне это помнить?
— Пока не знаю. — Ним не отрывала глаз от возков, и губы её шевелились: счёт шёл дальше. — Но если их вдруг станет семеро, заметить это должна не только я.
У ворот тем временем гремело. Стихоплёт работал: камень в нише скрипел на поворотах, и над двором, поверх скрипа упряжи, катилось торжественное:
— Сошёл столичный гость на снежные пороги,
за ним — возки, мороз и все его тревоги.
Да будут милостивы зимние дороги.
Особенно — обратные дороги.
— Он ему только что «уезжайте поскорее» сказал? — вполголоса спросили из-за плеча Айры.
— Стихами, — уточнили рядом. — Стихами можно.
Из переднего возка, на середине строфы, вышел человек — молодой, светловолосый, без шапки, в дорожном тёмном сукне, которое стоило больше, чем весь этот двор зарабатывал в год (правда никто из них не зарабатывал нисколько, они же тут учатся, так что достижение так себе). Вышел — и достоял строфу, не двигаясь: приезжие выучивали это правило с первой строки, по лицам встречающих. А когда камень умолк, наклонил голову. Стражу. Вежливо, как равному.
Ректор встречал у крыльца — прямой, без лишней свиты, в чёрном. Айра видела его со своей колонны вполоборота и по развороту плеч читала то, что читала всегда: всё отмерено. Слова короткие, пауза уставная. Для чужих у него всё было по уставу.
Приезжий что-то сказал, ректор что-то ответил, и оба двинулись к крыльцу — шагом людей, каждый из которых умеет ждать дольше собеседника.
А в ворота уже входил второй экипаж.
Этот был длиннее: четыре возка и пятый багажный, с сундуками, увязанными по-дорожному, в кожу. Обоз дома, который переезжает с удобствами и без спешки, потому что спешат к дому Кер, а не дом Кер.
Стихоплёт набрал полную грудь — камня:
— Сошла к вратам краса, что зимняя заря, светла:
при ней и лёд ясней, и мгла — не мгла.
Зима сама такую бы сочла
роднёй — и в гости первой позвала.
Из головного возка, точно на слове «краса», вышла дама — так, будто выход подгоняли под строфу, как ключ под замок. Постояла, слушая, со вниманием человека, которому читает стихи не первый в жизни памятник.
Камень поскрипел, перевёл дух и выдал вторую строфу — судя по интонации, от себя:
— Скажу как камень, что века стоит:
сия краса — не роза, а гранит.
Ни трещины: сама себя хранит.
Такой не надобен ни замок, ни щит.
По двору прошёл смешок — короткий, тут же съеденный: над одами стража смеялись вслух только те, кто не знал, чем это кончается. «Не роза, а гранит» повисло над парадным снегом, как повисает оброненное слово, — все слышали, никто не поднимет.
Гранит. Скажи такое камень про меня — я бы дулась до весны. Эта даже бровью не повела. Выучка.
Айра оценила её так, как оценивала всё, — по-своему, снизу вверх. Сапожки не по снегу, но по снегу она и шага не сделает. Мех живой — не то что у Графини. Движение, каким она подала руку слуге, было отработано до той степени, когда отработанность становится природой. Медные волосы, светлые глаза. Красивая — без скидок, без «по-своему», без всего, чем утешаются.
Мысль пришла без спроса, короткая и глупая, и Айра её прибрала — как прибирают чужой кошелёк: быстро, без свидетелей и не разбираясь, что внутри.
Ректор сошёл с крыльца — на две ступени, ей навстречу. Протокол Айра не знала, но шаги считать умела: две ступени были выверены так же, как его паузы.
— Кузен.
Голос у неё был тёплый в точности настолько, насколько положено голосу на морозе.
— Кузина, — ответил ректор.
И всё. Дальше пошли слова, которых Айра не слышала, и поклоны, которых она не считала. Она смотрела на этих двоих — высоких, нарядных, стоящих друг против друга на парадном снегу, — и думала, что со стороны они смотрятся так, как смотрится выкладка в дорогой лавке: всё сочетается, всё одного мастера, и цена не написана, потому что кто спрашивает — тому не по карману.
Она отлепилась от колонны и пошла по своим делам. Дел у неё было много. Например, срочно проверить, не нужно ли ей что-нибудь в противоположной стороне.
* * *
В галерее её догнали.
— Адептка Сол, если не ошибаюсь.
Ошибаться он не мог: судя по голосу, этот человек ошибался только по предварительной записи. Айра обернулась с лицом, заготовленным для начальства, — пресным, почтительным, в самый раз.
Светловолосый стоял в трёх шагах — расстояние, выбранное со вкусом: и не навис, и через галерею кричать не придётся. Вблизи он оказался моложе, чем от ворот, и глаза у него были зелёные, внимательные и очень приветливые. Так приветливо смотрят на человека, о котором уже прочитано всё, что пишут.
— Никандр Валь-Т, куратор Совета. — Он чуть наклонил голову. — Впрочем, «куратор» — это для документов. Вне процедур — просто Никандр.
— Адептка Сол. Во всех случаях.