Страница 2 из 25
Притулившийся на южном побережье Массачусетса, мой маленький родной городок стал местом двух жестоких убийств. Первой жертвой стал знакомый мне человек средних лет — мистер Паттерсон. Он держал лавку со скобяным товаром и кормами на краю Мейн-стрит. Через несколько дней после того, как его тело обнаружили в магазине, была убита молодая женщина. Лаборантка учителя, переехавшая в город несколькими месяцами ранее и начавшая работать в местной средней школе, она была убита в своей постели в небольшой квартире в центре. В обоих случаях жертвы были чудовищно порублены, зарезаны и изрублены тем, что эксперты-криминалисты считали большим тесаком; тела выпотрошены и осквернены с такой яростью, что пресса окрестила убийства «убийствами в припадке ярости».
Преступления так и остались нераскрытыми, убийца не был пойман, но почти день в день год спустя всё повторилось снова. На этот раз жертвами стали мужчина средних лет, живший одиноко, и домохозяйка — она была убита всего через несколько минут после того, как проводила детей в школу на остановке автобуса через дорогу от дома.
И снова убийца растворился бесследно.
Лишь когда ФБР сложило воедино все части головоломки и обнаружило, что похожие убийства происходят вдоль определённого маршрута по всему Восточному побережью — вплоть до Флориды, — агенты выдвинули теорию: убийца, возможно, пользуется поездами, запрыгивает на них и переезжает из штата в штат, соскакивает на несколько часов, убивает и снова уходит на тех же поездах, что привезли его. Исчезая до того, как кто-либо успевал понять, что произошло, убийца за три года забрал тринадцать жизней в шести штатах.
Его видели лишь дважды, и оба описания сходились: бездомный, одетый в лохмотья. Разумеется, я прозвал его Тряпичником. Хотя он не вполне совпадал с образом из рассказов деда, безумный бродяга, рыскающий по железным дорогам и убивающий ни о чём не подозревающих обывателей, казался достаточно близким.
Тряпичник — или кем бы он ни был — так и не был пойман. Убийства прекратились сразу после того, как был установлен его способ передвижения, — почти как будто кто-то его предупредил. А может быть, в этом Тряпичнике было куда больше, чем кто-либо понимал, — совсем как дед всегда и утверждал.
В те дни мой лучший друг Калеб и я были одержимы этими убийствами. Я поделился с ним дедушкиными историями, и он был так же заворожён ими в подростковом возрасте, как я был ими — в семь-восемь лет. Нам обоим не составило никакого труда связать одно с другим и поиграть с возможностью того, что дед был прав с самого начала; пока весь остальной город захлёстывала волна паники, мы с Калебом стали одержимы поисками правды за убийствами. Нам тоже было страшно, конечно, но вместо того, чтобы запереться в четырёх стенах, как делали многие, мы часто слонялись вдоль железнодорожных путей, пересекавших город и окрестные леса, выискивая улики, надеясь разгадать тайну бродяги-убийцы или хотя бы мельком увидеть его на рельсах — с окровавленным тесаком в руке и теми жуткими глазами, уставившимися на нас с самого края преисподней.
Бойся своих желаний.
Мы были просто двумя скучающими подростками, полагаю, и всякий раз, когда я вспоминал те дни, я заставлял себя видеть их в лучшем случае как безобидные — гобелен из фантазий, грёз и суровой реальности, сплетённых в пугающий клубок, который продолжал преследовать меня, но уже не казался вполне уместным.
До тех пор, пока тридцать лет спустя я не понял, что убийства начались снова.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
Все эти годы я по-прежнему жил в том же маленьком городке, где вырос. Я никогда не ощущал к нему особой личной привязанности, но женился на местной девушке, которая её ощущала, — вот где мы и устроили свою совместную жизнь.
Когда наш брак начал давать трещину, нам обоим было по сорок шесть, мы прожили вместе двадцать два года и дошли до той точки, где я думал, что мы уже в безопасности. Мы с Джилл разъехались два месяца назад, и хотя я думал о том, чтобы уехать из города и начать всё с нуля где-нибудь ещё, такой шаг казался слишком окончательным и преждевременным. Поэтому я забрал нашего кота Луи, съехал и снял небольшой коттедж в городе — всё ещё надеясь, что мы с Джилл в конечном счёте сможем наладить отношения.
Выдалась особенно тяжёлая пара деньков. Работа выжимала из меня всё сильнее обычного, а потом в местных теленовостях появились репортажи о двух чудовищных и до сих пор нераскрытых убийствах, произошедших примерно в часе езды — в небольшом приходящем в упадок курортном местечке на побережье Нью-Гэмпшира. Даже в полусне и хмельном тумане, развалившись в кресле с Луи, я воспринял подробности как удар монтировкой по голове. Две жертвы, обе зарезанные острыми предметами, происхождение которых ещё не установлено. Никаких улик, никаких подозреваемых — полная загадка в районе, где в последние годы хватало проблем с преступностью, но убийств почти не было, а таких не было никогда. Я выскочил из кресла, кинулся к ноутбуку и проверил маршруты поездов. Те же старые пути уходили прямо в Нью-Гэмпшир и дальше. Я не хотел этого знать, не хотел, чтобы это оказалось правдой, но сразу понял, что происходит. Все воспоминания и кошмары хлынули обратно.
Тогда я понял, что поеду туда, и что Калеб тоже. Я не видел его почти пять лет, но он периодически звонил мне — обычно пьяный или под кайфом среди ночи. Это были короткие, по большей части горькие разговоры, которые редко заканчивались хорошо, но это было всё, что у нас было. Он переехал в Нью-Йорк уже давно, и за прошедшие годы мы научились говорить о вещах, по-настоящему их не обсуждая, — быть одновременно друзьями и врагами, любить и ненавидеть друг друга — и всё это сразу, в одном.
Следующие пару часов я ходил взад-вперёд, пытаясь собраться с мыслями. Луи хотел на улицу, и хотя после темноты он не имел права выходить из дома, пока ещё только смеркалось, а перспектива чистить его лоток была не слишком привлекательна, так что я выпустил его.
Я ещё выпил, попытался успокоить нервы.
Немного погодя, заметив Луи у стеклянных дверей в ожидании, когда его впустят, я увидел, что он принёс мне подарок. Там, на пороге, лежал мёртвый крольчонок.
— Чёрт возьми, Лу! — Я подтолкнул его в дом ногой. — Что с тобой не так?