Страница 65 из 168
Церемониальный lever лишь начинал строго расписанный день. После него служилась заутреня, в ходе которой только Людовик обращал свой взор к алтарю. Остальные должны были смотреть на него. В заключение Людовик и его свита проходили в Зеркальный зал. Это было время высоких каблуков, в том числе и у мужчин. Надо было казаться выше, ходить горделивее и с большим достоинством. В Зеркальном зале покорно дожидались просители и придворные. Людовик милостиво останавливался то тут, то там. Однако уже пора было совещаться с кабинетом. Хотя Людовик и был человеком нетерпеливым — «Мне чуть не пришлось ждать», — скрипя зубами, обронил он однажды, когда карета подкатила секунда в секунду, — но умел собирать вокруг себя способных министров. Прежде всего, это касается Жана Батиста Кольбера, изобретательного министра финансов, беспрестанно пополнявшего государственную казну, а также Мишеля Летелье и его сына Франсуа Мишеля, маркиза де Лувуа, сумевших организовать французскую военную машину и управлять ею. Эти деятели позволили Людовику осуществить его цель — территориальное расширение государства. При Людовике Франция почти постоянно вела войны. В 1667 году его войска в ходе так называемой Деволюционной войны вторглись в Испанские Нидерланды, сегодняшнюю Бельгию. В 1672 году Людовик попытался подчинить Голландию. Голландцы остановили нашествие, открыв свои дамбы и затопив страну. В 1681 году войска Людовика сражались за Страсбург, с 1688-го по 1697-й боролись с курфюршеством Пфальц и, наконец, втянулись в продолжительную Войну за Испанское наследство, длившуюся с 1702 по 1714 год. Но вопреки всем экспансионистским устремлениям Людовик не смог записать на свой счет ни одного впечатляющего успеха. Напротив, государственная казна частенько пустовала, несмотря на ловкость и расторопность Кольбера.
Кабинет Людовика обычно заседал в первой половине дня, с девяти до двенадцати. После чего Людовик отправлялся на очередной молебен, за которым следовал обед. Дегустаторы наблюдали за гастрономическими утехами короля. Людовику прислуживали виночерпии и церемониймейстеры, сама трапеза сопровождалась восхищенными восклицаниями «король пьет!» или «король ест!». Вторую половину дня король проводил за всякими развлечениями: отправлялся на охоту, совершал выезд, возможно, встречался со своей фавориткой, мадам де Монтеспан. По вечерам нередко устраивался фейерверк, придворный бал либо давалось балетное представление. В последнем случае король иногда сам с удовольствием выступал танцором. Он, соответственно сану, играл, например, роль античного бога солнца Аполлона. Отход короля ко сну, coucher, тоже был обставлен со всей церемониальной торжественностью. Так, дежурный царедворец должен был освещать королю дорогу к постели.
Версаль по всей Европе не только считался образцом королевского двора, но и представлялся оплотом высшей культуры. С Версаля копировали всё: архитектуру, геометрию парков, укрощенную и подчиненную природу, пышные одеяния, ежевечерние удовольствия. Чем ближе какой-нибудь европейский князь достигал идеала Версаля, тем дальше он отстранялся от презренного мира. И именно это стало бедой дворянства. Роскошь, этикет и занятие самим собой загородили взгляд на мир снаружи. Во французской деревне голодало все больше людей, до чего никому при дворе не было никакого дела. Когда в 1715 году Людовик умер, государственные финансы находились в плачевном состоянии. Кольбер уже давно умер. Поговаривали, он умер от скорби, видя, как ослабевает его влияние на все более воинственного и расточительного короля. Теперь на авансцену вышли такие ловкие финансовые жонглеры, как, например, шотландец Джон Лоу. Они представляли новые идеи для обновления государственных финансов: бумажные деньги, ссуды. Несмотря на финансовый крах, разразившийся во Франции в результате деятельности Лоу, абсолютизм, доведенный Людовиком до совершенства, был настолько прочен, что позволил двору беззаботно продолжать жить в своем воображаемом мире еще не одно десятилетие. Лишь революция конца восемнадцатого века дала-таки ответ на приписываемые Людовику слова «государство — это я». Он прозвучал как голос народа: «Государство — это мы!»