Страница 61 из 168
Итак, видение объединенной науки, которое однажды предстало Декарту в душной ульмской комнате, теперь, казалось, начало реализовываться. Декарт был убежден, что все можно было объяснить с помощью физики и математики. Хотя, конечно, теперь возникла новая философская проблема: наука казалась объединенной, однако дух и материя оставались разделенными. Общезначимая до сих пор система мира Аристотеля, исходившая из единства духа и материи, похоже, устарела. Отныне говорили о духовном и материальном мирах, каждый из которых существовал сам по себе. Для Декарта дух в своем мире был свободен и рассматривал все независимо от любой телесности. Мир духа был чистым мышлением. Мир тела, напротив, не пересекался с миром духа. Он подчинялся законам природы и функционировал согласно ходу чисто механических процессов. Мир тела был для Декарта чистой механикой.
Возникшую таким образом двойственную картину мира, состоящую из чисто духовного и чисто телесного миров, назвали дуализмом, а самого Декарта — дуалистом. И поскольку, описывая мир мышления, он употреблял слово «ratio», его сверх того нарекли еще и рационалистом.
В своем дуализме Декарт дошел даже до утверждения, что оба мира присутствуют вместе лишь в человеке, что человек в принципе является телом (машиной), в котором существует дух (мышление). Животные же, напротив, были для Декарта только материей и функционировали соответственно чисто механически.
Влияние Декарта было огромно, а сам Декарт считается одним из основных новаторов в истории философии. Спустя почти два столетия Гегель определил труд Декарта как точку отсчета современного мышления. Аналогичную оценку Декарту дали Ницше, Хайдеггер и Бертран Рассел. Метод Декарта двигаться от самого простого к самому сложному нашел признание у ученых и стал чем-то само собой разумеющимся.
Церковь же, напротив, видела в Декарте богохульника и еретика. Если дух и материя разделены, как же тогда обстоит дело с отношением полученного таким образом, обособившегося разума к вере? Этого вопроса Декарт, видимо, опасался. Он, верующий католик, не только был осторожным человеком, но и очень хорошо помнил судьбу Джордано Бруно и Галилео Галилея. Так, в «Discours» он после слов «Я мыслю, следовательно, существую» попытался сразу привести доказательство бытия Бога. Однако по сравнению с предшествующими выкладками доказательство это получилось скорее неубедительным. Декарт заявлял, что он, без сомнения, знает не только, что мыслит, а стало быть, существует, но и что носит в себе представление совершенной сущности. Но поскольку это представление не могло возникнуть из него самого, оно должно быть заложено в него самой совершенной сущностью. Это очень напоминает фразу Ансельма Кентерберийского: «Раз я могу помыслить себе совершенную сущность, значит, она есть». Ибо, по словам того же Декарта, совершенная сущность потому совершенна, что она существует. Если бы ее не было, она не была б совершенной. Является ли это гениальным рационализмом или просто играми разума, остается в конечном итоге решать каждому индивидуально, и прежде всего его вере.
Однако вопреки всем доказательствам бытия Бога через тринадцать лет после смерти Декарта его произведение было в Риме все-таки внесено в индекс запрещенных книг. На этом особенно настаивали иезуиты. Вплоть до XVIII века во Франции оставалось крайне опасным даже упоминать имя Декарта.
Декарт, который провел во Франции почти двадцать лет, в 1649 году уезжает в Стокгольм. Почему? Пьер Шаню, один из его друзей, в 1645 году стал французским послом в Стокгольме. Он-то и познакомил шведскую королеву Кристину с учением, названным в честь Декарта «картезианским». Между Кристиной и философом завязалась оживленная переписка. В конце концов она пригласила его ко двору. Декарт колебался. Как католик, он был исполнен сомнений по поводу поездки в протестантскую Швецию. Однако когда Кристина настойчиво повторила приглашение, Декарт его принял. Он быстро завоевал доверие Кристины. Во всяком случае, она уже в пять часов утра желала пофилософствовать с ним. Умер ли он в зимнем Стокгольме вследствие ослабления тела ранними вставаниями или от мышьяка, который ревнивые придворные льстецы подсыпали ему в пищу, так и останется загадкой.