Начало пути

— Слушай сюда, — я говорил тихо, потому что кричать тут было нельзя. — Мы скоро уходим в море. На два года. Там нет ни госпиталя, ни лекарской, ни берега. Ежели с тобой это случится там, я буду держать тебя за руку и смотреть, как ты помираешь, потому что больше мне делать будет нечего. Понял ты меня?

Он поднял на меня лицо, и я увидел, что он смертельно напуган, только пугало его вовсе не то, о чём я говорил.

— Не могу я, — сказал он совсем тихо.

— Отчего?

Он молчал.

— Ермаков, я лекарь. Я за месяц пересмотрел сотню с лишним человек догола. Мне на тебя глядеть не любопытно, мне надо пощупать одно место, и всё.

— Не могу.

И вот тут я разозлился по-настоящему.

Я вымотался за этот день до последней нитки, у меня на руках был мальчишка, который через двое суток мог умереть от заражения крови, и мальчишка этот упирался в какую-то дурь.

— Хорошо, — сказал я и встал. — Тогда сделаем так: я иду на шлюп, докладываю господину Новицкому, и завтра тебя смотрит он. При Прошке, при Скородумове и при ком велит. И списывают тебя на берег, потому что негодных мы в плавание не берём.

Он вскинулся.

— Не надо!

— Тогда рубаху.

Мы смотрели друг на друга через свечу, и я видел, как он сдаётся.

Он сдавался медленно, страшно. Так сдаются, когда идти уже некуда. Опустил голову. Посидел. Потом здоровой левой рукой стал развязывать ворот, и пальцы у него не слушались.

— Вы… — выговорил он и остановился.

— Что?

— Вы дверь притворите.

Я притворил дверь и вернулся к свече.

Он стянул рубаху через голову. И тут, признаться, я увидел совсем не то, что ожидал.