Начало пути

Глава 15

Утром я сразу же отправился к этому человеку. Купец Аникеев встретил меня в дверях сам, стоя, и это уже было новостью.

— Ну, лекарь, — сказал он вместо приветствия. — Ты мне объясни.

— Что объяснить, Пров Данилович?

— А вот что. — Он прошёл к столу и хлопнул ладонью по жбану. — Гляди. Вчера налили с вечера, и по сию пору половина стоит. А раньше я к утру два таких выпивал и лежал с сухим языком.

Я сел и стал слушать его доклад о своём здоровье.

Ночью встаёт раз, иногда два, а раньше бывало по четыре. Чирей на бедре закрылся, и новых нет. Кафтан, который перешивали дважды, третьего дня сел как надо. Голова прояснилась, и он вторую неделю сам читает счета.

Ходил он, кстати, тоже сам, без стенки.

— Ты мне вот что скажи. — Пров Данилович остановился передо мной. — Я пять лет по знахаркам да по аптекарям хожу. Чего я только не пил. И травы, и капли, и порошки по три рубля золотник. И всё без толку. А ты мне велел хлеб не есть, и оттого польза. Как это понимать?

Вопрос был законный, и объяснять надо было так, чтобы он понял и, главное, продолжал делать.

— А вот так, Пров Данилович. Ваша болезнь берёт своё прямо из вашей миски. Хлеб, каша, мёд, кисель. Всё это в теле обращается в сладкое. У здорового человека оно идёт в дело, а у вас в дело не идёт и остаётся гулять по крови. Оттого и жажда, и мочи много, и раны не заживают, и глаза садятся. Оттого вы и худеете, хотя едите за двоих.

— Стало быть, я сам себя травил?

— Каждый день, три раза. — Я поглядел на него. — А порошки ваши по три рубля золотник поправить этого не могли никак, потому что не в них дело. А покуда вы по караваю в день ели, хоть всю аптеку скупите — толку не будет.

Купец сел напротив и потёр щёку.

— Складно, — сказал он. — Ну а теперь говори, чего пришёл. Ты, лекарь, нынче не за тем явился, чтобы мне брюхо щупать. У тебя лицо просительское.

Вот тут я и понял, отчего этот человек нажил склады на Цитадельской.

— Верно. Пришёл просить.

— Денег?

— Свидетелем быть.

И я рассказал ему всё.

Про долг в сто двадцать рублей, который я взял. Про подписку с обязательством доставлять уведомления. Про то, что деньги я собрал и намерен вернуть, а бумага останется у него, и с ней надо что-то делать.

Аникеев слушал, не перебивая, и лицо у него делалось всё более мрачным.

— Нет, — сказал он, когда я закончил.

— Отчего?

— Оттого, лекарь, что я тебе жизнью обязан, а глупость делать не стану. — Он развёл руками. — Ты пойми. Я купец второй гильдии. У меня векселя по всему порту, у меня подряды. А ты меня зовёшь подписаться в чужой бумаге, да ещё против человека из Компании. У них рука знаешь докуда достаёт? Он завтра слово скажет, и мне товар на таможне месяц продержат, а я на этом разорюсь.

Возразить было нечего, потому что говорил он чистую правду.

— Понимаю, — сказал я. — Тогда вот вам последний вопрос, и я уйду. Ежели бы вы сами оказались на моём месте, вы бы как поступили?

Купец задумался, а затем полез в стол за бумагой.

Он и сам не заметил, как втянулся. Так бывает со всяким мастером, когда при нём начинают неумело делать его работу.

— Дурак ты, лекарь, — сказал он с досадой, макая перо в чернила. — Ты бы и вправду пошёл да отдал деньги в руки.

— А как надо?

— А надо расписку, и не абы какую. — Он придвинул мне лист. — Пиши. «Я, нижеподписавшийся такой-то, получил от подлекаря Андрея Ильина сына Вершинина сто двадцать рублей ассигнациями в полное погашение долга, каковой долг был мною за него уплачен в августе месяце сего года». Сумму цифрами и прописью, слышишь? И число проставь, и место.

— И этого довольно?

— Нет, не довольно. Дальше пиши: «И более никаких претензий по сему долгу к нему не имею». Вот это главное. А то отдашь сто двадцать, а он завтра скажет, что было сто восемьдесят с процентами.

Я записывал, а он диктовал и злился на мою финансовую неграмотность. А что ж поделать? В болезнях я силён, они из века в век не меняются. А вот бумаги в разные эпохи отличаются.

— Пиши в двух списках. Один ему, один тебе. И на твоём чтоб он расписался своей рукой, а не приказчик его какой-нибудь. На простом писать не станем, у меня лист есть гербовый.

— А ежели не станет подписывать?

— А вот тут я тебе и надобен, — Аникеев откинулся и впервые усмехнулся. — Ежели он деньги взял, а расписки не дал, то я, посторонний человек второй гильдии, при том присутствовал и это видел. И слово моё в Кронштадте кое-что весит. Так что ему проще подписать.

Я удивлённо поглядел на него.

— Стало быть, идёте?

— Иду, — сказал купец. — Только не за твою доброту, ты не подумай. Просто дело больно ловко складывается, а я до ловких дел охоч. — Он ткнул в меня пальцем. — И вот ещё что. При нём ты молчи больше, чем говоришь. Ты, лекарь, лечить умеешь, а торговаться нет.

На шлюп я вернулся к полудню, и первым, кого я встретил, был Новицкий.

Он стоял над койкой Чекрыгина и щупал ему живот.

— Вершинин. Извольте сюда.

Я подошёл.

— Глядите. Слева мягко. Справа внизу? — Он надавил, и Чекрыгин даже не поморщился. — Второй день ничего. Стула не было, ветры пошли вчера. Просит есть.

— Давать?

— Вот я вас и спрашиваю.

Так. Вот оно опять.

Он не переспрашивал и не проверял меня по мелочи. Он просто взял и передал мне решение, и в этом было куда больше уважения, чем в любой похвале.

— Дал бы, ваше благородие. Только бульон и понемногу, ложек по десять и часто. Ежели к вечеру живот останется мягким, завтра кашу на воде.

— Отчего не сразу кашу?

— Оттого, что кишка две недели будет как выздоравливающий человек. С виду цела, а нагрузки не держит. Наляжет на кашу, и всё вернётся.

Новицкий кивнул и записал что-то в свою тетрадь.

— Вершинин.

— Слушаю.

— Вы, я гляжу, всё знаете наперёд, — сказал он ровным тоном. — Откуда, спрашивать не стану. Покуда не стану.

И ушёл.

Я постоял и подумал, что этот человек будет складывать про меня свои вопросы месяцами, а однажды выложит их все разом.

Ну и пусть складывает. Мне бы до вечера дожить.

Скородумова я нашёл в лазарете. Он сосредоточенно тёр пестиком в ступке.

— Владимир Гаврилович.

— Чего?

Голос был не его. Я обошёл кругом и поглядел ему в лицо. Веки красные, под глазами тёмное, губы сухие. Пестик он держал слишком крепко, и от этого рука мелко ходила.

Двенадцатый день, как мы убавляем ему винную порцию.