Начало пути

День вышел удачный. Кузнец привёл ещё двоих, я вскрыл нарыв приказчику из мучной лавки и получил рубль с полтиной, а под вечер меня позвали к купеческому боцману, у которого третий день держался живот.

Освободился я поздно.

Солнце село, над гаванью стоял тот сизый августовский свет, при котором ещё всё видно, но уже никого не узнать в лицо. Я шёл к пристани вдоль пакгаузов, считая в кармане выручку и прикидывая, сколько получится к двадцать шестому.

И тут увидел его.

Завалишин стоял у стены пакгауза, шагах в пятнадцати от меня, в стороне от фонарей.

Я остановился за углом раньше, чем подумал, отчего останавливаюсь.

Был он не один. Рядом с ним я разглядел человека в тёмном сюртуке, немолодого, с непокрытой головой, и по тому, как они стояли, было ясно, что видятся они не впервые.

Лекарь достал из-под шинели свёрток.

Я стоял и глядел, и всё во мне тихо становилось на свои места.

Свёрток развернули. Внутри блеснуло стекло.

Штоф. Аптечный, гранёный, из тех, что стоят у меня в шкафу, и рядом с ним ещё один.

Штофы я запирал сам, и ключ у Завалишина был по должности, а не по моей милости. Я заперся от фельдшера, который пьёт свою чарку, и оставил открытым тому, кто вывозит спирт на берег коробами. Хороша ревизия!

А следом лекарь вынул то, ради чего, я думаю, всё и затевалось. Маленькая тёмная склянка, которую он держал бережно, двумя пальцами, и от которой человек в сюртуке не отвёл глаз, покуда не взял её в руки.

Опий.

Я видел эту склянку каждый божий день. Держал её в руках пару недель назад, когда считал по описи и обнаружил, что там недостаёт унции.

Дело было вовсе не в редкости. Опий стоит недорого, и купить его может всякий, у кого есть рубль. Дело было в том, что казённое идёт без бумаг и вполовину дешевле, а перепродаётся по своей цене, и вся разница остаётся в кармане.

И тут я сообразил, кто перед ним стоит. Не пьяница, не курильщик и не барыга. Человеку в сюртуке нужен был не опий, а припас. Всякий, какой дадут, и понемногу от всего.

Так закупается тот, у кого своя лавка.

И тут Завалишин извлёк ещё одну склянку, и я узнал и её. Хинная кора. Та самая, которую я выпрашивал у аптекаря, потому что без неё в тропики идти нельзя.

Вот эта была дорога. Опием он покупателя приваживал. Хиной брал деньги.

Человек в сюртуке сунул склянки за пазуху и полез в карман. Я видел, как он достал деньги и стал отсчитывать их в ладонь.

А Завалишин стоял и глядел, как тот считает.

И считал вместе с ним, я это видел по его лицу.

Вот, значит, куда вы ездите третий раз в неделю, Иван Иванович. И вот отчего у вас голос сорвался, когда я предложил записать разночтение в тетрадь. Не пропажи вы испугались.

Вы испугались бумаги.

А недостача, которую я нашёл, оказалась ваша и совсем свежая. И пополняли вы её из казённого припаса, который сейчас грузят на шлюп бочками и коробами перед двухлетним плаванием. Списывать в море легко. Лихорадка в тропиках спишет что угодно, а мёртвые не спорят.

Человек в сюртуке додал последнюю монету, а лекарь деньги в кошель не сунул. Он отделил часть и убрал отдельно, за пазуху, к бумагам.

Так откладывают не выручку. Так откладывают то, что кому-то уже обещано.

Я наблюдал за своим начальником и понимал, что держу в руках его судьбу. Могу прямо сейчас добыть доказательства того, что он обворовывает наш лекарский склад.

И как же в этом случае поступить?

Не успел я ответить себе на этот вопрос, как в ту же секунду я почувствовал спиной, что стою тут не один.

Ощущение было ясное. Не звук и не движение. Просто кто-то был сзади, близко, и стоял так же тихо, как я.

И тогда я обернулся.