Начало пути

Глава 11

Спать я в ту ночь не лёг.

Вместо этого я взял фонарь, выпросил у Прошки сухую рейку в аршин длиной и полез в трюм.

— Вашбродь, да чего вы там забыли-то? — прошипел он мне вслед с трапа. — Ночь на дворе.

— Ты спи. Я скоро.

Соврал, конечно.

Внизу меня встретила чернота и тишина. Шлюп стоял на рейде, вода за бортом тихо бормотала, и в этом бормотании корабль поскрипывал сам с собой, как поскрипывает всякое дерево.

Я добрался до льяла, встал на колени и опустил рейку до самого дна.

Вынул. Поднёс к фонарю. Мокрый след на дереве отчётливый, я отметил его ногтем и на всякий случай процарапал крестик перочинным ножом.

Потом я прислушался к склянкам над головой, потому что смотреть тут было не на что. Считать склянки пока что не выучился и мерил по-своему: спустился, когда пробили конец вахты, и после того спускался ещё дважды.

Я поднялся наверх, посидел на рундуке, послушал, как храпит Фёдоров, и спустился снова, когда за полночь на палубе сменились.

Второй след оказался выше первого.

Я мерил в третий раз, уже под утро, и процарапал третий крестик. Сидел над этой рейкой с фонарём, как сидят над результатом анализа. Следы легли примерно через равные шаги.

Стало быть, вода прибывает всё время, безо всяких рывков после волны, а прочее сочтём потом. Так я себе и записал.

Много это или мало, я не знал совершенно, потому что не корабельщик и понятия не имею, сколько воды имеет право набирать новый корпус за ночь. Зато я знал другое.

Теперь у меня есть число. А с числом уже можно идти к людям и разговаривать с ними.

Качанова я нашёл утром у грот-люка, где он тесал что-то из дубового обрезка.

— Никанор Иваныч, доброго утра.

Плотник поднял голову, поглядел на меня, потом на рейку у меня в руке, и лицо у него сделалось скучным.

— Вам чего, господин подлекарь?

— Разговор есть.

— Так у меня работа.

— Вот и делайте её, я не помешаю, — я присел на корточки рядом. — Вчера вы шкиперу сказывали, что качали трижды, а надо бы единожды.

Топор остановился.

— Ну, сказывал.

— Течи вы не нашли.

— И не найду, — сердито сказал Качанов. — Потому как нету её. Обшивка нова, пазы конопачены плотно, дёгтем залито. Я сам ходил, сам щупал.

— Верю.

— А коли верите, так и не лезьте, — он снова взялся за топор. — Лазаретное ваше дело, вы им и занимайтесь. А тут корабельное.

Вот тут была самая тонкая минута, и я это понимал.

Соваться в чужое ремесло — это был вернейший способ нажить себе врага на целых два года. Тем более что я и правда в корабельном деле не разбирался. Значит, лезть надо не с ремеслом, а с тем единственным, что я умею лучше него.

— Никанор Иваныч, — сказал я. — Я в вашем деле ничего не смыслю и спорить с вами не собираюсь. У меня к вам вопрос из моего дела.

Топор опять остановился.

— Это какой же?

— Скажите, вы сколько раз в сутки качаете?

— Как придётся, — он пожал плечом. — Как в льяле накопится, так и качаем.

— А сколько накапливается в час?

Качанов посмотрел на меня непонимающе.

— Дык кто ж его меряет.

— Вот и я о том.

Я положил перед ним рейку и повернул её к свету, чтобы видны были три зарубки.

— Нынче ночью я опустил её в льяло трижды. Раз перед сменой вахты, другой к середине ночи, третий под утро. Вот следы. Промежутки видите? Равные.

Плотник наклонился и стал разглядывать рейку. Потом взял её в руки. Потом посмотрел на меня уже иначе.

— И что с того?

— А то, Никанор Иваныч, что в моём деле есть одно правило, и оно, я думаю, годится и в вашем. Когда не знаешь, что с больным, перестань гадать и начни считать. Не «много ли крови», а сколько. Не «сильный ли жар», а какой и когда спал. Само по себе число ничего не значит. А вот два числа подряд уже кое-что говорят.

— Хитро, — с сомнением сказал Качанов.

— Ничуть не хитро. Я вам вопрос задам, а вы мне ответьте. Вода прибывает ровно, помалу и всё время или её больше становится, чем вчера?

Он задумался.

— А пёс её знает, — признался плотник.

— Вот и я говорю. И никто на шлюпе не знает, потому что никто не считал. А ежели дерево притирается, как вы полагаете, то с каждым днём должно течь помалу меньше. А ежели где-то шов расходится, то больше. И разницу эту вы увидите не глазом и не рукой, а только числом, за неделю.

Качанов сел на свой обрезок и потёр щетину.

— Складно говорите, — проворчал он. — А только я вам вот что скажу. Лес-то у нас сырой шёл.

Ага. Важный момент.

— Сырой?

— Ну а какой, — он махнул рукой куда-то в сторону берега. — Шлюп в одну зиму строили, торопились. Дуб брали, какой был. Иной прямо с воды на стапель шёл, ему бы годика три сохнуть, а его в дело. Такое дерево, господин подлекарь, оно сохнет уже в корпусе. Ссыхается, ведёт его, и пазы играют.

— И что тогда?

— А тогда конопатить заново, — Качанов сказал это так буднично, что стало ясно: дело обыкновенное. — На переходе и станем. Никита Федотов на что у нас.

Я помолчал, укладывая это в голове.

Значит, никакой беды тут нет, сказал я себе. Обыкновенное сырое дерево, обыкновенная работа для конопатчика, и все всё знают.

И всё-таки.

— Никанор Иваныч, — сказал я. — Просьба у меня к вам. Пустая, вам она ничего не стоит.

— Ну?

— Велите мерить льяло. Дважды в сутки, в одно и то же время, вот этой самой рейкой. И записывать. Хоть мелом на переборке, хоть в вашу книгу.

— Это ещё зачем?

— Затем, что через неделю у вас будет четырнадцать чисел. И вы, поглядев на них, скажете мне сами, притирается корпус или расходится. И скажете не наугад, а точно. И ежели расходится, то узнаете вы это не в океане, а покуда мы стоим у берега и покуда рядом верфь.

Качанов долго глядел на рейку.

Он был неглупым мужиком. То, что я предлагал, ему решительно ничего не стоило, зато пользу он в этом углядел.

— Кто мерить-то станет?

— Да хоть Прошка мой. Ему всё равно делать нечего, а считать он умеет.

— Ладно, — сказал плотник. — Пущай мерит. Только я его сам обучу. Ставить надобно всякий раз в одно место, у самой мачты, а не куда рука придёт. Иначе намеряет он вам с креном заодно.

Мы ударили по рукам, и наверх я пошёл с ощущением маленького, но собственного выигрыша.