Начало пути

Он мыл, кряхтел и косился на меня так, как косятся на человека, у которого начинается тихое помешательство. Я вымыл настил у койки Фёдорова, обмыл раствором столик, ланцеты и зонды, а под конец прошёлся по дверной скобе, за которую тут хватается всякий входящий.

Ждать пришлось недолго.

Иван Иванович явился на запах, встал в дверях и потянул носом.

— Что за вонь?

Вот сейчас, подумал я. Или будет очередной скандал, или мне повезёт.

— Известь белильная, Иван Иванович. Раствором вымыли лазарет. Перед плаванием надобно дурной воздух перебить, покуда стоим.

Лекарь шагнул внутрь, потянул носом ещё раз и оглядел мокрый настил.

Я знал, что он ответит, раньше, чем он сам. Дурные испарения были родной территорией его школы, догмой, которую он выучил тридцать лет назад и в которой не усомнился ни разу. Возразить мне он мог только одно.

— Переусердствовали, — проворчал Завалишин. — Тут дышать нечем. Больного мне так уморите.

— Люк отворили, к ночи выветрится.

— То-то же. — Он поглядел на бочонок у переборки. — Своё?

— Своё.

— Ну и дурак, — сказал лекарь без всякой злости и вышел.

Я постоял среди мокрого хлорного духа, и настроение у меня было преотличное.

Он назвал меня дураком и ушёл. А это значило, что завтра я вымою здесь всё снова, и послезавтра тоже, и никто мне слова не скажет, покуда я буду говорить про испарения. Я собирался два года воевать с тем, о чём в этом веке никто не догадывался, и прикрытием мне стала ошибка, в которую тут верят все до единого.

Тетрадь я раскрыл поздно, когда Фёдоров уже спал.

Записал свой расход до копейки, а следом и то, что известь на борту — полпуда — стоит сухо у переборки. Записал про одышку Евграфа Саввича на ровной мостовой и желтизну кожи. Записал отдельной строкой, что на шлюпе будет ещё один человек Компании, и подчеркнул эту строку дважды.

Тут по трапу загрохотали сапоги, и в лазарет ввалился Прошка.

— Вашбродь! — Он держался за косяк и дышал так, что не мог договорить. — Там… с берега… прибыл!

— Кто прибыл?

— Дык подлекарь! — выпалил Прошка. — С сундучком, с бумагами. Скородумов Владимир, из морского госпиталя. Сказывает, в плавание с нами идёт, назначен.

Я медленно отложил перо.

Скородумов. Тот самый, кого Иван Иванович просил у капитана мне на замену. Тот, которого капитан не взял, потому что оставил меня. Это было сказано вслух — при лекаре, при больном и при Прошке, — и с того дня прошло всего ничего.

Место при лазарете одно.

Так отчего же он приехал?