Начало пути

— Елизар Наумшин, — Прошка сморщился. — Тот самый, что про вас брешет. Марсовый, лихой, спору нет, на грот-марсе первый. Только язык у него поперёд ума.

К каждой второй фамилии Прошка присобачивал историю, и половина этих историй была чистая сплетня. Кто пьёт, кто женат вторым браком, у кого брат в бегах. Я отделял сведения от вранья привычным движением, как отделяю жалобы больного от того, что он сам себе придумал.

Многие фамилии я помнил из книг, но лично в лица их ещё предстояло научиться различать. Хотя два года плавания очень тому поспособствуют.

На третьем листе я нашёл то, что искал. Дроздов Семён, матрос второй статьи, из рекрутов тысяча восемьсот шестнадцатого года, девятнадцати лет. Тот самый, кто сказывал мне про гадания у бабки.

А заодно я понял кое-что неприятное. По этой ведомости мне кашлявшего не вычислить никогда. Сто тридцать строк, и все здоровы. Ни у кого ничего не записано, потому что никто ничего лекарю не говорит, и Евдокимов вчера объяснил мне, отчего.

Насколько я понял, такая ситуация типична для флота. Люди прятали болезни, боясь списания, и от этого настоящая картина здоровья команды всегда искажена.

Будем с этим разбираться по ходу.

К полудню ведомость была готова. Иван Иванович просмотрел её, не нашёл, к чему придраться, и от этого раздражился заметнее прежнего.

— Ступайте на берег, — сказал он, доставая другой лист. — Аптечный припас надобно добрать перед выходом. Корпия, камфора, кора хинная, посуда стеклянная, что в списке. Деньги у баталера возьмёте, счета принесёте все до единого. И не вздумайте где застрять.

Список был длинный и составлен человеком, знающим своё дело.

Я взял его, поклонился и пошёл собираться. У меня накопились дела на суше, и аптека в этом списке была далеко не главным делом.

Слобода за гаванью лежала в стороне от порта, у ручья, и домов там стояло десятка три. Дорогу мне указали с первого раза, и указали так охотно, что я понял, к бабке Устинье ходит вся слобода и половина гарнизона.

Изба стояла последней, на отшибе. Ни черепов, ни трав по стенам, ни прочей ярмарочной страсти. Обыкновенный двор, поленница, коза на привязи. Я постучал и вошёл.

Устинья оказалась женщиной лет шестидесяти, сухой, чистой, в тёмном платке. Она сидела у стола и перебирала сушёный сбор, и на меня подняла глаза не сразу.

Я быстро её осмотрел. Держится прямо, руки не дрожат, глаза ясные. Здоровее половины офицеров с нашего шлюпа.

— Проходи, батюшка. Садись.

Я сел на лавку и молчал, давая ей заговорить первой. Она поглядела на мои сапоги, на руки, на сюртук и на то, как я сел, и лицо у неё сделалось внимательным.

— С корабля, — сказала она. — Не матрос. Из лекарских, руки чистые и ногти стрижены. Молодой, а сидишь как старик, спину бережёшь. Не бедный, да и не богатый, сукно доброе, а обшлага потёрты.

Я внимательно слушал. Она читала меня ровно тем же способом, каким я читаю больного, входящего в кабинет. Одежда и руки, походка, посадка на лавке. Каждый вывод её был верным, и каждый вывод она добыла наблюдением. Тридцать лет я учился этому ремеслу, чтобы ставить диагноз. Она выучилась тому же, чтобы продавать людям их судьбу по пятаку.

— Ты сам ко мне хаживал, — сказала она вдруг и прищурилась. — Вершинин, подлекарь. Так ведь?

— Так.

— Ну садись, коли пришёл, — она отставила сбор. — Что на сей раз?

Я решил, что скажу всё прямо. Так у меня было больше шансов услышать её собственные слова, а не то, что она сочтёт нужным мне подложить.

— Хочу знать, о чём мы с тобой в прошлые разы говорили. Голова у меня после падения повреждена, Устинья. Многое из памяти вышло.

Она посмотрела мне в глаза.

— Дважды ты был. Первый раз пришёл за средством от трясения рук. Тебе тогда не помогло.

— А второй раз?

— А второй раз ты приходил в конце июня, — Устинья сложила руки на столе. — И просил у меня зелья для храбрости.

— Для храбрости?

— Для неё, — она усмехнулась одними губами. — Плакался, что при крови сомлеваешь. Что ножа не сносишь, и лекари над тобой смеются.

Вот оно.

Я сидел на лавке в чужой избе и наконец увидел своего предшественника целиком. Не бежать он собирался, а стоять. Он знал за собой эту слабость, стыдился её до слёз и искал средство, чтобы её пересилить.

— И что ты ему дала?

Слово «ему» выскочило само, и я тут же поправился.

— Что ты мне дала?

Устинья встала, порылась в углу и поставила передо мной тёмную склянку.

— Настой. Вино крепкое, а в нём корень да травы. Дурман-трава там, батюшка, и белена малость, и зверобой для духу, — она поглядела на меня спокойно. — По три капли на чарку велено было. Три, не боле. Так и сказала.

Я вынул пробку и понюхал.

Потянуло спиртом, горечью и сладковатой дрянью, которую я узнал сразу. Дурман и белена. В моё время этими алкалоидами лечили спазмы и от них же травились дети, наевшись семян в огороде. Во рту сохнет, зрачки расходятся во всю радужку, сердце частит. Дальше дурнота, спутанная речь и обморок, а при хорошей дозе бред и остановка сердца.

Три капли на чарку. А тот, кто до смерти боялся опозориться, стоял наутро перед операционным столом и держал в руке вот эту самую склянку. Я знал, что было дальше, лучше всех на свете.

— Он выпил больше, — снова сказал я вслух.

— Кто?

Да тьфу ты! Я аж мысленно выругался.

— Я выпил больше, я. Сколько взял, помнишь? — спросил я и закрыл склянку.

— Так всю и взял, батюшка. Такую же вот, — Устинья глядела на меня, не мигая. — С неделю как. А после сказывали, ты прихворал чем-то. Упал что ли?

Всё сошлось.

Предшественник хлебнул своего снадобья, чтобы крови больше не пугаться. Видать, решил, что это страх у него уберёт раз и всегда. Сердце у него заколотилось, во рту пересохло, в глазах поплыло. Вот и упал случайно с трапа.

Позор вышел вдвое против прежнего, и рапорт лёг капитану, и репутация досталась мне вместе с телом.

Ударился головой и умер, и я открыл глаза в его теле на койке при лазарете.

Странная получилась история. Человек искал храбрости и добился своего, только сам её уже не увидел. Никакой судьбы и никакого промысла тут не было, обыкновенное отравление беленой и неудачное падение. Но храбрость в это тело всё-таки въехала, и въехала вместе со мной.

— Не жалеешь, что дала? — спросил я.

— А чего жалеть, — Устинья пожала плечами. — Я меру сказала. Меры не держат, батюшка, вот и вся беда. И вино я никому не наливаю, они его сами покупают.