Начало пути

Пять секунд Иван Иванович смотрел на него. Одно его слово, и вся ночная работа оборачивалась для меня вторым рапортом, теперь уже с сообщником.

Лекарь молча отвернулся. Размотал повязку до конца, оглядел рану, ощупал край, поднёс свечу. Нога говорила сама за себя, и Иван Иванович это прекрасно видел. Потом он перевязал ногу заново, своими узлами, вдоль, один к одному.

У двери он задержался.

— Скородумов узлы вяжет уставные, — заявил он.

И вышел.

Прошка выдохнул. А я поглядел на закрывшуюся дверь. Кричать Иван Иванович не стал, в бумагу ничего не внёс. Но явно не простил и не забыл.

Вечером я постучал в лазаретную переборку, за которой Иван Иванович вёл свои записи. Он сидел при свече за откидным столиком и что-то писал.

Отпрашиваться на берег мне полагалось у него. У человека, который меня списывал.

— Дозвольте увольнение на берег, Иван Иванович. К вечеру обернусь.

Он ответил не сразу. Пришлось стоять и ждать, хоть это было и унизительно. Стерпим. Мне от него нужна была подпись, всё остальное я выдержать мог.

— Извольте, — сказал он наконец, не поднимая головы. — Нынче вам на берегу самое место.

Он дописал строку, взял песочницу и посыпал лист песком, а я всё стоял.

— Только не задержитесь, — добавил он. — Осмотр ноги Фёдорова завтра в полдень. При Василии Михайловиче.

— Буду к сроку, — сказал я.

— Непременно будьте, — он всё-таки поднял глаза и посмотрел на меня. — Капитан ждать не станет.

Я коротко, как предписано уставом, поклонился, благодаря за увольнение. Сделал шаг назад, развернулся и вышел. Спину держал прямо, поклоны поклонами, а гнуться перед этим человеком я не собирался.

Ялик отвалил от борта в ранних сумерках. Гребец попался молчаливый, и я был ему за это благодарен.

Кронштадт зажигал огни. У стенки Купеческой гавани теснились купеческие борта, и меж ними сновали ялики вроде моего. Обычный портовый вечер этого века.

Я шёл по гавани и обдумывал всё, что имел. Сто двадцать рублей в моём сундучке, взятые прежним Вершининым. Записка с писарским почерком. Бумага, которую он подписал в трактирном кабинете, и страх, который я так ясно помнил. Что стояло в той бумаге, я не знал. Про услугу, купленную за эти деньги, знал и того меньше. А чем ещё, кроме денег, этот человек держал моего предшественника, оставалось только гадать.

В прошлой жизни я не любил оперировать вслепую. Но случалось всякое. Привозили ночью, когда ни снимка, ни анализа взять неоткуда, и тогда оставалось одно. Вскрываешь и разбираешься на месте, по тому, что видишь. Руки при этом должны быть спокойны, голова холодна.

Я прислушался к рукам. Руки были спокойны.

Вывеска висела над низким крыльцом, тёмная доска с якорем. Изнутри глухо гудели голоса и брякала посуда. Где-то там, в этом гуле, сидел человек с мягким взглядом и белоснежными манжетами и ждал меня.

И сейчас я узнаю, что он купил за сто двадцать рублей.