Начало пути

Глава 27

Дроздов исчез.

— Кто его видел последним? — спросил я.

Скородумов пожал плечами. Я пошёл к квартирмейстеру.

Квартирмейстер у помп стоял чёрный от смолы и слегка покачивался от усталости.

— Дроздов? Не было, вашбродь. Я бы приметил, у меня всякий на счету.

Пошёл спрашивать дальше. Прошка нашёлся в лазарете, при бадье и тряпке.

— Дык видал я его, вашбродь, — сказал он. — Ночью. Он к люку шёл, к трюмному. Я подумал, послали его.

— В котором часу?

— Дык кто ж его знает. Темно было.

Я взял фонарь. Трюм после шторма стоял мокрый и вонючий: сырое дерево, застоявшаяся вода на дне. Помпы её выбрали, но настил был скользкий, и по всему настилу лежала тонкая слизь.

— Дроздов! — позвал я.

Ответа не было.

Я пошёл вдоль правого борта, поднося фонарь то к пазам, то под ноги. Обошёл до кормового схода и повернул обратно другим проходом, между грузом и бортом.

Тут я и увидел.

Бочка стояла косо. Её сдвинуло на волне, и она сдвинула соседнюю, и между ними и обшивкой открылась щель шириной, может, в аршин. На настиле перед щелью был след: мокрая полоса, будто по настилу протащили мешок.

Я присел и опустил фонарь. В щели лежал сапог.

— Семён!

Ничего. Я поставил фонарь на настил, лёг на живот и полез в щель боком, упираясь локтями.

Дроздов лежал на боку, подтянув колени к груди. Правая рука подвёрнута под голову, левая свисала. Лицо было в тени, и я посветил на него фонарём.

Глаза были приоткрыты. Сердце моё пропустило пару ударов. Нет…

Я приложил два пальца под угол челюсти.

Пульс был — редкий, вялый. Я насчитал сорок пять ударов, может, сорок восемь. Дыхание поверхностное, с долгими промежутками. Одежда промокла насквозь и была холодной. Я тронул его руку, и рука не отозвалась.

Он пролежал тут всю ночь.

Я оглядел голову, не двигая её. Над правым виском вздулась шишка, кожа над ней была цела, крови не было ни капли.

— Прошка! — заорал я в трюм. — Людей сюда! Двоих! И одеял!

Люди пришли не сразу.

Я лежал в щели на боку, у самой обшивки, и держал пальцы под челюстью Дроздова, потому что мне надо было знать, не пропадёт ли этот пульс совсем. Он не пропадал. Шёл редко, с провалами, и в каждом провале я успевал подумать, что вот и всё.

Сверху загремели.

— Здесь! — крикнул я. — Между бочками, у борта!

Первым сунулся Наумшин. Он опустился на колени, заглянул в щель, и я увидел его лицо снизу, в свете фонаря, поставленного на настил.

— Живой?

— Живой, — сказал я. — Слушай меня и делай ровно то, что скажу. Бочку отвалить надо: она левее, за ней вторая — её крепление сорвало.

— Отвалим.

— Не спеши. Если она пойдёт на нас, я тут останусь с ним вместе.

Он ушёл, и я услышал, как он позвал ещё двоих и как в трюме заскрипел ганшпуг о настил. Бочка тронулась с тяжёлым звуком, и в расширившуюся щель упал свет.

Дроздов лежал всё так же. Я тронул его плечо.

— Семён, слышишь меня?

Веки дрогнули. Он не открыл глаз, но веки снова дрогнули, и я обрадовался этому больше, чем всему, что было со мной в эту ночь.

— Вашбродь, — сказал сверху Прошка. — Одеяла принёс. Три.

— Сухие?

Он замолчал.

— Прошка.

— Дык они все сырые, вашбродь. Всё сырое. Я из капитанского запаса не смею брать.

— Смеешь. Беги к баталёру, скажи от меня: нужны сухие одеяла, сколько есть. И к коку. Пусть греет воду, и пусть дадут мне четыре бутылки и шесть кирпичей на плиту. Кирпичи, не железо. Понял?

— Дык понял. Кирпичи и бутылки.

— Бегом.

Он загрохотал по сходу.

Я перевернулся на живот и выбрался из щели, обдирая локти о настил. Наумшин с двумя матросами стояли над Дроздовым и смотрели на него как на покойника.

— Перенесём на парусине, — распорядился я. — Расстелите вдоль его, вот тут. Теперь слушайте главное, и это не пустое слово: держать ровно. Голову, спину и ноги одной колодой. Не сгибать, не встряхивать, не хлопать по щекам, не тереть.

— Так его растереть надо, вашбродь, — сказал один — кажется, Степанов. — Он стылый весь. Мы всегда растираем, и рому в него.

— Растирать не будем и рому не дадим. Ни капли.

— Отчего же? Ром греет.

Я не мог им объяснить: кровь, застоявшаяся в стылых руках и ногах, холоднее всего остального в человеке. Если погнать её растиранием к сердцу, сердце этого не выдержит. Вино и ром раскрывают жилы под кожей, и тепло уходит наружу, а человеку кажется, что стало горячо. Таких людей губит не холод, а первое неосторожное движение.

— Оттого, что он мне после этого умрёт на руках, — сказал я. — И я подам о том рапорт с вашими именами. Довольно тебе?

Степанов замолчал.

— Берём.

Мы переложили его на парусину вчетвером. Я шёл у головы и держал её обеими ладонями. На сходе пришлось поднимать почти стоймя, и я всё время говорил вслух:

— Ровнее. Ещё ровнее. Не роняйте.

Наверху ударил свет.

— В лазарет? — спросил Наумшин.

— В лазарет.

Мы принесли его в лазарет.

Дроздова уложили. Я обрезал на нём куртку ножом, не снимая через голову, разрезал рубаху и штаны по швам и стянул всё мокрое разом. Кожа под платьем была белая, с восковым отливом, и на ощупь холодная. Ногти синие. Он не дрожал.

Это было хуже всего. Дрожащий человек ещё держит свой огонь. А этот свой огонь уже не держал.

— Сухое! — сказал Прошка, вваливаясь с ворохом. — Вот, вашбродь. Баталёр сам дал, ругался, а дал.

— Обтирай насухо, не жёстко. Аккуратно промокай, начиная с груди.

Мы обтёрли его, завернули в сухую холстину, потом в шерстяное одеяло, потом ещё в одно, и я подоткнул края под него так, чтобы не было щели у шеи. Голову обвязал шерстяным платком, а под затылок подложил скатанное полотенце, чтобы голова лежала чуть выше груди, но шея не сгибалась.

— Кирпичи? — спросил я.

— Греются.

— Бутылки наполни горячей водой, но не кипятком. Такой, чтобы рука терпела. Обмотай каждую в два слоя. Если его кожу обжечь, он этого не почувствует, а мы узнаем только через сутки, когда пойдёт пузырь.

Прошка кивал и делал.

По бутылке я положил Дроздову под мышки, ещё одну — на грудь, между одеялами. Кирпичи, обмотанные в парусину, я поставил по бокам туловища, а один — в ноги, так, чтобы он не касался ступней. К рукам и к ногам я не приложил ничего.

— А ноги-то, вашбродь? Ноги-то стылые.

— Ноги пусть греются последними. Нам надо согреть в нём середину, а не края.

В лазарет вошёл Скородумов.

— Нашли, Андрей Ильич? — спросил он.