Страница 84 из 141
Но вот однажды рисковая тетушка встряла в какую-то финансовую авантюру. Деталей мне Форин не раскрывал, но на деньги многострадальный центр «Адам» попал большие; на них серьёзно наехали «кредиторы». Быстро разменяв двушку на две комнаты, тетя Земфира скрылась в Самарканде, где во время войны девчонкой находилась в эвакуации вместе с матерью и сестрами, и у нее имелась там масса знакомых. Дядя Рашид был не при делах: он попросил уединения в одной из комнат с просьбой забыть про его существование; пудель Арто, к тому времени, уже умер. А Форину настоятельно посоветовала по-тихому вернуться в Казань и забиться куда-нибудь в щель.
* * *
Где-то с полгода Форин сидел в Казани тише воды и ниже травы, живя на заработанное в Москве. С криминалом обошлось: их не нашли. Тем временем, из Словении, по завершении контракта, вернулась Любочка. Много интересного рассказывала она про эту страну, но мне особенно запомнилась одна история. Словенцы праздновали юбилей какого-то своего композитора по фамилии Пучич, не сомневаясь, что он знаменит во всем мире. Кто-то из коллег Любочки поинтересовался у нее: как в России будут отмечать его юбилей? Она подумала: «О-хо-хо, братушки-славяне, да я это имя впервые услышала только по приезду в Словению, а у нас в России, давшей миру Чайковского, Римского-Корсакова, Рахманинова, Прокофьева, Шостаковича, никто и слыхом не слыхивал про вашего местечкового композитора». Но так не скажешь, поэтому ей пришлось что-то блеять в ответ о богатом музыкальном наследии этого безвест… пардон, «широко известного» композитора, также почитаемого в России.
Помню, как вскоре после ее возвращения мы вшестером (я с детьми и они с дочкой) пошли погулять на лужайки у оврага за мечетью «Мадина», что у нас на Курчатова. Их дочь, разодетая в яркие заграничные обновки, светилась от радости. Дети устроили игру в «собачку» со случайно встретившимся хозяйским пуделем. Пёс, звонко лая, остервенело метался за мячиком, пытаясь его отнять, дети визжали от восторга, весело смеялись и мы вместе с хозяйкой пуделя. И вдруг дочка Форина без видимых причин заплакала и, резко развернувшись, отошла в сторонку. Я заволновался, решив, что мои дети ей куда-то попали, и поспешил к ней: «Что случилось?» Она подняла на меня мокрые от слёз глазки: «Я хочу, чтоб мама с папой жили вместе…»
Но этого, увы, не произошло. За два года разлуки Фарид с Любочкой еще больше отдалились, окончательно охладев друг к другу. Вскоре они развелись. Хотя как-то Любочка, глубоко вздохнув, мне откровенно, самокритично призналась: «Это я была плохой женой, а Фаридик – он хороший…» Не желая возвращаться в оперный театр, она устроилась работать в симфонический оркестр филармонии, переехавшей в бывший дом культуры имени Кирова на Павлюхина, где мы с Форином не раз выступали в составе детского симфонического оркестра. Символично, не правда ли? Форин же всё надеялся вернуться в Москву.
И тут в оперном театре сменился главный дирижер. Взволнованный этим неожиданным известием, Форин воспылал горячей надеждой вернуться в родное святилище искусств, где прошли его лучшие годы. Он не скрывал от меня своих горящих глаз – насколько верным оказалось моё предсказание! И в оркестре, и в отделе кадров театра его, безусловно, помнили, Акмал Хаялыч авторитетно дал ему хорошую рекомендацию. Новый главный дирижер, прослушав Форина, согласился: да, музыкант высокопрофессионален, однако штат флейтистов укомплектован, а у уважаемого соискателя, к сожалению, нет высшего музыкального образования (и вновь – вот оно, значение диплома конса!). Отказать – не отказал, но и не особо обнадежил, дескать, будьте на связи, там посмотрим. Хотя не исключено, что ему поведали про бузу, устроенную Форином против бывшего главного.
О, как усердно и самозабвенно стал работать с инструментом Форин! Каждый день по нескольку часов, трезвость – норма жизни, про Москву и вовсе забыл. Возвращение в оперный! Вот его главная цель и мечта! Быстро восстановил форму – хоть завтра в «яму», в которую, как известно, однажды попав, уже «не выберешься». Я пригласил его как-то на дачу, так Форин и там занимался – дачники удивленно крутили головами: над домиками разливался хрустальный божественный, звук флейты. А на жизнь, в основном, он зарабатывал, таксуя на своей «семёрке» (это называлось «бомбить»). Одновременно устроился внештатным корреспондентом в небольшую газету «Татар иле» («Татарский край» или «страна» – не уверен, как точнее перевести), ведя в ней колонку культуры. Однако работа журналиста приносила копейки, и вскоре он из газеты ушел.
Минул год. Потом еще один. И еще один. Форин регулярно, с замиранием сердца звонил в отдел кадров театра, но в ответ слышал неизменное: «Свободной вакансии флейтиста нет». Он понял: оперный «сделал ручкой». Навсегда. Ненавистное «бомбилово» иссушало и физически, и морально: пассажиры попадались самые разные. Однажды с ним не рассчитались, он активно возмутился, его избили, слава богу, несильно. Флейту забросил (сейчас она у меня – продал за ненадобностью; инструмент, кстати, очень хороший, но старой, немецкой системы, без сдвига звука «соль»), в Москву уже не тянуло, да и чем там заниматься, только опять таксовать. Тетя Земфира тоже так и застряла в Самарканде.
Врожденная интеллигентность и высокий интеллект Форина требовали профессионального общения с равными ему собеседниками. Он устроился работать личным шофером председателя Союза журналистов Татарстана. Хотя по деньгам выходило значительно меньше, по сравнению с «бомбёжкой», зато спокойней и интересней: привезти-увезти шефа, встретить гостей, журналистов и литераторов, покататься по республике. Форин всем нравился: интеллигентный вид и манеры, порядочность, обширный кругозор, музыкальная эрудиция – в салоне его служебной машины всегда фоном звучала классика. Люди живо реагировали, узнав о его бывшей профессии и прежнем месте работы. Всегда приглашали на служебные и внеслужебные загородные пикники – к тому же шашлык он готовил отменно.