Страница 8 из 141
У Форина этим местом как раз и являлся тот дворик в Соцгороде, со скамеечками под кустами сирени у подъездов, выходивший одной стороной на садовые участки. Раньше в Казани было много дачных обществ – как «легальных», так и не очень – расположенных в черте города. И не беда, что участки малюсенькие и порой почти отвесные, а домики напоминали скворечники. Главное – рядом. К сожалению, сейчас этих дачек практически не осталось: земля очень дорога, не до растениеводства.
Форин рассказывал, что когда был совсем маленьким, ему казалось: там, в садах, живет Солнышко, ведь оно каждый день ложилось спать, скрываясь за яблоньками. Много раз он собирался сходить в гости к Солнышку, но так и не дошел: без мамы нельзя, а ей самой почему-то не хотелось – как так?
Об этом Форин как-то трогательно поведал мне, уговорив съездить приобщиться к его святыне. Я из вежливости согласился, поехал, но, понятное дело, ничего особенного не увидел и не прочувствовал. Двор как двор, каких тысячи, это ЕГО и только ЕГО. Форин до сих пор, прихватив бутылочку легкого винца, изредка навещает свой дворик, сидит на скамеечках, с упоением вдыхая ароматный воздух детства, нежно поглаживает стволы сиреней и с горечью наблюдает, как «Солнышкин домик» всё активнее теснят новые многоэтажки.
Очень малая Родина есть и у меня. И это, нетрудно догадаться, не Танкодром, а тот маленький дворик на углу Тукаевской и Ахтямова, рядом с автобусной остановкой, хотя в пору моего детства ее не было. Была лишь трамвайная остановка «улица Сафьян», чуть выше по Тукаевской. Когда-то этот дворик был для меня целой планетой – таким большим он казался, а наша «кладовка со всеми удобствами» представлялась космическим кораблем.
Вот здесь, в углу двора, была разбита клумба, рядышком – песочек, где можно повозиться с любимым грузовичком. А вот бордюр, похожий на железнодорожный состав – я с детства обожал железную дорогу, поэтому разрисовывал мелом каждую бордюрину: первая – тепловоз, дальше – вагоны. Вот тут стояли сараи, в одном из них сосед по фамилии Бяков держал своих охотничьих собак – Тайгу и Достигая; псы, приветливо виляя хвостами, бережно брали еду с моих рук. С его сыном Ильдаром я дружил. В соседнем подъезде жил Альбертик. Помню, как я заставил изрядно поволноваться свою маму, когда, не предупредив ее, уехал с ним и его отцом куда-то на их мотоцикле с люлькой. А в небольшом старом двухэтажном домике, примыкавшем к нашему дому, на втором этаже проживал еще один дворовый друг – Рамир Самигуллин. В нашем подъезде жила девчонка, старше меня, Леночка Канцевич – страстная любительница кошек. Она постоянно притаскивала их в подъезд, вывешивая у входа в него грозные объявления типа: «Серую кошечку не бить!»
Но самое любопытное происходило в соседнем дворе, от которого нас отделял дощатый забор: в одном из его домов находился вытрезвитель. И мы, детвора, прильнув к щелям в заборе, с большим интересом наблюдали, как из регулярно подъезжавших милицейских «воронков» выгружался весьма своеобразный контингент, насильно доставленный в это специфическое медучреждение.
А сразу за дворовыми воротами, выходившими на Тукаевскую, для меня распахивался целый мир! Оживленный перекресток, приветствующие перезвонами трамваи восьмого маршрута. Мне ещё удалось застать старинные, обветшавшие трамваи в два вагона с деревянным полом и дверями, которые открывались руками. Я называл их «дугу-дугу» по схожему звуку, который они издавали. Более современные трамваи, уже с автоматически открывающимися дверями, получили название «чили-чили». Сейчас трамваи по Тукаевской уже не ходят.
Старо-Татарская слобода, или по-другому Искее-Бистее, – очень интересный с исторической и архитектурной точек зрения район. Испокон веку в нем селилось татарское население Казани, но вихри перемен ХХ века всё перемешали. Однако району удавалось сохранять свою историческую самобытность. Многие старинные двухэтажные домики имели печное отопление, а в глубине двориков стояли дровники. Ветшающих «ветеранов» постепенно сносили, заменяя их новостройками. В одной из них – трехэтажной «сталинке» с балюстрадой и полуколоннами – я и жил.
Но тогда, в пору моего детства, Слобода была намного более целостна и колоритна в архитектурном отношении, чем сейчас, хотя сегодня и пытаются кое-что восстановить или отстроить заново, стилизовав под старину. Шагая по Тукаевской на прогулку в Юнусовский садик или в кино в ныне почивший кинотеатр имени Тукая, моё внимание неизменно привлекало красивое зданьице с башенками, где до революции жил турецкий консул. Для сведения непосвященным: Габдулла Тукай – великий татарский поэт, «татарский Пушкин».
«Есть аул вблизи Казани под названием Кырлай, даже куры в том Кырлае петь умеют – дивный край…»
– с выражением декламировал я когда-то со сцены строки из его знаменитой сказочной поэмы «Шурале».
И, конечно же, совершенно неповторимый колорит Слободе придавали старинные мечети. Рядом с роддомом № 5 на Фаткуллина, где я появился на свет Божий, стояла легкая, словно рвущаяся ввысь, Азимовская мечеть, с красивыми цветными витражами (там в то время «квартировала» республиканская школа киномехаников). Мимо Бурнаевской я каждый день ходил в детский садик № 66 на улице Нариманова (ныне Сары Садыковой). Еще немного выше по Нариманова стояла Зенгер (голубая) мечеть, а недалеко от нашего дома – Апанаевская. Но и они использовались тогда не по назначению.
Единственной действующей мечетью в городе была Марджани. Помню, одно лето меня водили к няне – бабе Наташе, проживавшей напротив мечети в четырехэтажном доме желтого цвета на углу улиц Зайни Султана и Каюма Насыри. С ее балкона открывался прекрасный вид на мечеть и ее подворье. Было интересно наблюдать за неспешной жизнью храма, за спешившими на молитву старичками в тюбетейках и с палочками. Я вслушивался в таинственные, завораживающие звуки молитвенных сур, которые разрешалось совсем негромко исполнять (православный колокольный звон был вообще запрещен). В доме бабы Наташи их было хорошо слышно. Она жила в их ритме: вставала с утренним намазом, а, заслышав обеденную молитву, звала кушать.