Страница 61 из 141
У «андеграунда» главным «раздражителем» для официальной музыкальной общественности служили тексты. А у западных музыкальных групп? Если «Пинк Флойд» хотя бы пели: «Брежнев тук (по-английски – взял) Афганистан, Рейган тук Бейрут», то в текстах «Битлз», «АББА» или «Бони М» ни слова антисоветчины. Если не считать таковыми «бониэмовские» фразы типа «хей-хей, Распути́н, оу, ю, рашин – секс-машин» или «Оух, зоус рашинз…» И если средства на покупку лицензий для выпуска дисков Дина Рида, Джо Дассена, Мирей Матье, Тото Кутуньо, Джанни Моранди или оркестра Поля Мориа у государства всё-таки находились, то вожделенные «Битлы», «Пинк Флойд», «Куины» или «Дип Папл» (некоторые с понтом растягивали «пё-ё-ёпл») – только на поганого качества, писаных-переписанных магнитофонных записях. Наличие фирменного винилового диска этих групп по значимости приравнивалось к владению книгой Булгакова или братьев Стругацких.
В результате сложилась преинтереснейшая ситуация: многие исполнители, которые критиковались или вообще игнорировались в молодом возрасте, нынче нами же, полысевшими, поседевшими, потолстевшими, оказались востребованными! А их песни, некоторые из которых вообще слушать считалось «западло», теперь воспринимаются нашим поколением с удовольствием! Звучание той, прежде «непрестижной, совковой», музыки зачастую усиливается еще и чисто ассоциативным восприятием, будучи накрепко связанным с нашей молодостью.
А что же нынешняя молодежь? Нынешняя молодежь, лишенная столь странных предрассудков, просто слушает ее как историческое музыкальное наследие. Даже рассуждает, мол, эта песня – «ничего», а эта – «ващще клёвая», и что вам, старым балбесам, в ней не нравилось? Недаром сегодня так популярны ретроспективы-перепевки «старых песен о главном» в исполнении современных известных певцов. Приятно, что молодежь нынче предпочитает своё, и фанатов у нынешних отечественных групп и исполнителей – хоть отбавляй!
Кстати, что там в музыке сейчас на Западе делается? Да хрен его знает! Слушаю радиостанцию – «Европа плюс», и меня хватает, извините, максимум минут на десять – все эти однообразные, как под копирку, ничем не цепляющие «синглы» и «блог-бастеры». Даже не знаю, кто там сейчас в «звёздах» ходит, да и, честно говоря, знать не желаю. Лишь нашим вчерашним и позавчерашним кумирам – диско– и рок-идолам «с Западу» – организуют «чёс» по России-матушке, а те искренне дивятся тому, как их здесь помнят и принимают.
* * *
Больше «Марш Сайдашева» мы никогда не исполняли. Руководитель духового оркестра Поляков задумал собственную большую программу и делиться духовиками с Макухо стал реже. А как без «меди» играть маршевые вещи? К тому же больше не изъявлял желания играть в оркестре кларнетист Ильяс. Я искренне недоумевал: «Зачем ты тогда вообще учишься оркестровому инструменту?» К нашей радости его место вскоре заняли двое друзей-кларнетистов – Дима Аксаков и Володя Яковлев, как и мы с Форином, влюбленные в оркестр.
Впрочем, двое «медников»-трубачей не переставали играть в симфоническом, успевая посещать репетиции обоих оркестров. Первой трубой был Толя Крашенинников – серьезный, строгий парень, года на два старше нас. Помимо зрелых, почти взрослых рассуждений о жизни, он запомнился мне уморительным исполнением конского ржания на трубе, которое регулярно «врубал» в моменты общего веселья или шуток юмориста-импровизатора Макухо, чем еще больше смешил народ. Толик, помню, дружил со скрипачкой нашего оркестра Суфией Хафизуллиной – тоже серьезной, вдумчивой девушкой. Ее младший брат Анвар, по кличке «Мелкий», скрипач оркестра, сидя передо мной, всегда восхищенно слушал нас с Форином, из-за чего не раз опаздывал со своевременным вступлением.
Вторым трубачом был высоченного роста Женя Сипигин, в противоположность Крашенинникову – настоящий хохмач. Когда он приходил на репетицию, все сразу начинали улыбаться: анекдоты, шутки, хохмы лились из него рекой. Про него можно уверенно сказать: человек – оркестр. Кроме трубы (основного инструмента), Женька играл также на контрабасе, тубе, литаврах, а в перерыве репетиций неплохо лабал джазовые наигрыши на «фано». Уверял, что и гитару освоил самостоятельно, а в доказательство своими длиннющими ручищами брал наперевес контрабас и, уподобив его гитаре, начинал под общий смех ставить на нем аккорды.
Но больше всех нам с Форином нравился Саша Пьянов – первая скрипка оркестра, лучший скрипач нашей музыкалки. Он единственный из нас, оркестрантов, имел абсолютный слух. Невысокого роста, светленький, слегка заикающийся, прыщавый, немного пучеглазый, нарочито грубоватый, умевший «грамотно» базарить и отлично играть в футбол. С виду – обычный казанский пацан, но он совершенно преображался, когда играл на скрипке. Иногда создавалось впечатление, что в тот момент в него вселялся кто-то другой, неведомый, из другого измерения. Пьянов полностью растворялся в чарующих звуках своей скрипки – в полный смычок, сочных, проникающих в самую глубину души. Казалось, что сопровождавшее игру невероятно чувственное выражение его ничем непримечательного «в быту» лица тоже прописано в нотах. У многих завороженных его исполнением слушателей на глазах наворачивались слезы. Мы шутили: у тебя, Сашок, и фамилия подходящая – опьяняешь своей обалденной игрой (впоследствии он взял фамилию матери «Зимин»). Было приятно, что Пьянов тоже потянулся к нам с Форином; впоследствии, не один год мы, уже обзаведясь собственными семьями, поддерживали теплые дружеские отношения.
Владимир Алексеевич его очень уважал, иногда даже советовался с ним. Никто не подвергал ни малейшему сомнению казавшуюся незыблемой аксиому: будущее Саши Пьянова – музыка, и только музыка. После восьмого класса он поступил в специализированную музыкальную школу при Казанской консерватории, но играть в нашем оркестре не перестал, что было для нас, оркестрантов, очень лестно. Принципиальное отличие такой школы от рядовых музыкальных в том, что в ней, помимо специальных предметов, на которые, разумеется, делался основной упор, преподавали и общеобразовательные. С одаренными, специально отобранными учениками сразу начинали работать преподаватели консерватории. В ней учились на год больше – 11 классов. Это давало право выпускникам подобных элитных школ поступать в консерваторию, минуя музыкальное училище, и зачастую продолжать обучение у тех же самых педагогов.