Страница 59 из 141
Справедливости ради стоит отметить, что кларнетист (по-моему, его звали Ильяс), хоть и учился играть на инструменте уже третий или четвертый год, но свою партию марша целиком тоже не проигрывал: где-то тянул звук, где-то попросту «филонил». В грядущей телепередаче ему вдобавок отводился целый номер – мы с Форином до такой чести, на тот момент, еще не доросли. Макухо попросил и Акмала Хаялыча, и преподавателя кларнета Владимира Пашина подойти на телестудию для звуковой записи марша. Для записи «картинки» вполне хватало и нас, «чайников». Духовики-«медники» были старше нас и в «дублерах», к счастью, не нуждались.
Запись телепередачи длилась целый день (воскресенье). В ожидании своей очереди мы носились по длиннющим коридорам телестудии, как угорелые. Но вот нас пригласили в самое большое помещение студии – все мигом посерьезнели. Исполнению марша предшествовал небольшой рассказ диктора (на татарском языке) про наш оркестр. Тишина! Загорелись красные глазки телекамер (снимали с трех разных позиций) – «поехали»! Записали только с четвертого дубля. В перерыве между сеансами записей кларнетист Владимир Пашин удивленно кивнул, показывая на нас с Форином: «Слушай, Акмал, а ведь твои ребятки абсолютно вовремя вступают!» Акмал Хаялыч удовлетворенно хмыкнул, мол, а ты как думал (они оба работали в оркестре оперного театра). Пашин, улыбнувшись, добавил: «Конкуре-е-енты!»
И уже следующим воскресным вечером передача вышла в эфир по республиканскому телевидению. Чтоб придать торжественность столь знаменательному событию, мои родители пригласили гостей – друзей семьи, в том числе супругов Тульчинских, не так давно осчастлививших меня «Щелкунчиком» (эти пластинки «живы» до сих пор). Мой оркестровый дебют был «увековечен» с помощью ныне допотопной бобинной магнитофонной приставки «Нота–303». Правда, записывали через микрофон – качество записи, сами представляете. Но тем не менее…
Гости не скупились на комплименты, а я светился от радости и гордости. Это – я, а это – МОЙ оркестр! Да еще в телевизоре! Давно ли я, вцепившись в косяк двери актового зала музыкалки, впервые наблюдал за репетицией оркестра Макухо и отчаянно завидовал юным оркестрантам. И вот, страшно представить: я – не кто-нибудь, а первая флейта этого оркестра! Именно в тот момент ясно понял, кем хочу стать – музыкантом! Артистом симфонического оркестра.
* * *
Форин в этом вопросе для себя тоже определился: «Решено! Мы оба станем профессиональными флейтистами!». Объявили об этом Акмалу Хаялычу – было видно, насколько ему приятно это слышать. Он, кстати, не скрывал, что у нас обоих есть для этого все данные – и музыкальные, и физические. Игра на духовом инструменте, помимо наличия музыкальных способностей, хорошей памяти и некоторого артистизма (без него исполнительское мастерство немыслимо), требует определенных физических кондиций. Для духовика очень важны два элемента: амбушюр (губы и язык) и грудная диафрагма, грубо говоря, «меха», ведь играть приходится собой, в прямом смысле слова.
Признаюсь, я немного ревностно отношусь к флейтисткам – представительниц прекрасного пола, музицирующих на моем любимом инструменте, сейчас почему-то стало особенно много. Иногда кажется, что их даже больше, чем флейтистов-мужиков. Ничего не скажу: девушка с флейтой (и не только!) смотрится очень романтично, а физические затраты для звукоизвлечения на флейте минимальны по сравнению с другими духовыми инструментами. Конечно же, профессиональные флейтистки не уступают ни в технике, ни в музыкальной культуре, но вот звук… Звук! Всё-таки для идеального звука нужны мужские «меха». Слышал многих флейтисток, но куда их звуку до Акмалова – объемному, разливистому, певучему… Звук как голос: он либо есть, либо его нет. Согласен, и голос, и звук можно поставить, натренировать, но не создать! И именно из-за недостаточно качественного звука порой кажется, что флейта сипит, свистит, а не звучит, поёт. В оркестре это, конечно, не так заметно, но я мгновенно могу определить, есть звук у флейты или нет. Сложный инструмент, скажу я вам.
С тех пор Учитель занимался с нами с учетом требований, нами же поставленных целей: через полтора года вы, «жегетляр» (ребята), к концу восьмого класса общеобразовательной школы должны соответствовать уровню музыкального училища. Точка!
Акмал Хаялыч никогда не изменял своему «фирменному» иронично-философскому стилю преподавания, плюс татарский акцент, придававший его наставлениям неповторимый колорит.
До сих пор вспоминаю его незабываемые выражения. Ну, к примеру.
– Слушай, а какую ты вещь играешь, а? – Учитель, будто внезапно забыв, задал вопрос с каким-то недоуменным удивлением.
– Как какую? «Волшебную флейту» Моцарта.
– Хорошо, а как ты её себе представляешь?
– Ну… Это что-то неземное.
– Вот, неземное… А ты как играешь, а?
– А я – как земное.
– «Земно-о-ое»… – маэстро, немного передразнив, наконец выдал суть. – Да ты играешь, как «водастощный» труба!
Или как мы с Форином исполняли на уроке дуэт на основе известной темы из Седьмой симфонии Бетховена. Играли, как нам казалось, хорошо, даже очень. Акмал Хаялыч с неясной, загадочной полуулыбкой смотрел мимо нас, мечтательно созерцая стенку. «Не иначе как наша игра навеяла на него какие-то приятные размышления», – подумалось невзначай. Вдохновения прибавилось, а потому мы старались вовсю. Закончив исполнение, мы, в предвкушении одобрительной оценки, а следовательно, и положительных эмоций, даже игриво пихнули друг друга в бок локтями. «М-да-а… – выдержав паузу, наконец-то выдохнул Учитель. На наших щеках чуть заметно разливался румянец удовольствия. – Как вас Макухо до сих пор из оркестра не выгнал – не понимаю…» Но, честное слово, с нашей стороны никаких даже намеков на обиду. Изредка Акмал Хаялыч приходил на репетиции оркестра, сосредоточенно слушал нас, но никогда ничего не говорил.