Страница 34 из 141
После первого же занятия в духовом ансамбле я отчетливо осознал – нет, ребята, это не для меня – «морковка» после «мёда», как выражались наши пацаны, «не канала». О чем я прямо заявил Ильину, добавив, что ходить на ансамбль больше не стану: слишком сильно «ранение оркестром». А если настучите на меня директору – «вообще брошу музыкалку на хрен». К чести Ильина, он не сделал этого, поскольку не раз слышал оркестр Макухо и прекрасно видел разницу между ним и директивно вменённым ему в руководство ансамблем, а потому «гнать волну» не стал: дескать, не хочешь ходить – черт с тобой, не ходи.
Но Макухо не был бы Макухо, если бы так легко сдался и похерил годы титанических усилий по созданию и руководству своим оркестром. Встретив как-то меня, он с загадочной улыбкой поинтересовался: а не хочу ли я продолжить играть в его оркестре? Внутри меня всё радостно возликовало: «Ха! Вы еще спрашиваете!» – «Так приходи на репетицию!» Владимир Алексеевич договорился с директором соседней общеобразовательной школы № 88, что на улице Ботанической, в которой училось много наших оркестрантов, о выделении помещения для репетиций.
На первую репетицию «реанимированного» оркестра я не то что бежал – летел! Невозможно передать, как мы, оркестранты, были рады новой встрече друг с другом, возобновлению репетиций и выступлений! Никто не ушел! Ни один человек! Даже те, кто поступил в музыкальное училище, включая Форина, хотя им-то точно уже необязательно было играть у Макухо. К слову, тогда в музучилище своего симфонического оркестра не было. А тут – какая-никакая, а все-таки оркестровая практика!
Так чем же «несчастье помогло»? Освободившись от организационной зависимости от музыкальной школы и ее директора, Макухо со своим оркестром превратился в «свободного художника»: планы и цели можно было уже ни с кем не согласовывать – только с нами. Оркестр стал выступать намного чаще: и на радио, и на телевидении, и в МЦ (Молодежном центре), и в филармонии, и в, святая святых, оперном театре, и даже на ТЭЦ–2. Певец Юрий Орлов стал нашим постоянным солистом. Несколько раз мы выступали в ДК имени Кирова, объединившись с их ВИА; нас тогда величали уже эстрадно-симфоническим оркестром, как у самого маэстро Юрия Силантьева! Выступали также с хором Дворца пионеров имени Абдуллы Алиша, что на «Динамке».
Административный талант Владимира Алексеевича заиграл новыми красками, ему удалось найти спонсоров (тогда говорили – «шефов»). Нам пошили единую концертную форму: на девчонках – красивые длинные, переливающиеся голубым платья, на нас, пацанах – жакетные костюмы и рубашечки тоже голубого и синего цветов (без жабо с брошками!). В таком виде мы смотрелись не просто хорошо – картиночкой! Не было проблем с кормежками, транспортом. Словом, полноценная творческая жизнь!
Правда, название оркестра менялось в зависимости от «политической» конъюнктуры: то «ДК имени Кирова», то «Республиканского центра творчества молодежи», то еще как-то – уже забыл. Вышедшая весной 1978 года в газете «Комсомолец Татарии» статья под названием «Первый детский симфонический» окрестила нас уже оркестром «Приволжского РОНО». Под этим же названием мы выступили на большом правительственном концерте в оперном театре. «РОНО» так «РОНО»: на качество исполнения это никак не влияло.
А что же многострадальные гобои? Макухо и тут нашел решение. Свобода действий и плавающий статус нашего оркестра позволили ему добыть небольшую ставочку совместителя для Фердинанда – выпускника музучилища по классу гобоя, мы звали его «Фердик». Фердик совсем бы не выделялся среди нас, если б не борода, которую он отказался сбрить. Зато наконец-то в стройном ансамбле оркестрового «дерева» зазвучал гобой! И не просто зазвучал – запел… Звуком гобоя, как и почти виртуозной техникой, Фердик владел прекрасно. В сложных местах партитур бородатый «мальчик», как и Акмал Хаялыч когда-то в нашем с Форином незабываемом дебюте, играл один, где попроще – с Саней и Игорем. И всё время им подсказывал, показывал, объяснял, как правильно исполнять – образно выражаясь, обучал «курсу молодого бойца» в боевой обстановке. Кое-какие места из партитур они «долбили» отдельно, в сторонке. Результат не преминул сказаться: качество игры экс-скрипачей под непрерывным чутким руководством Фердика стало улучшаться не по дням, а по часам. Когда удавалось правильно исполнить что-то стоящее, Саня с Игорем светились от гордости, чему мы все были несказанно рады.
Но… жизнь не без темных полос… В начале 1978 года ушел из жизни руководитель духового оркестра Поляков. Достойнейший человек, фронтовик, педагог, воспитатель – царство ему небесное. Провожал Александра Алексеевича в последний путь ЕГО оркестр. Таисс Мухтаровна, присутствовавшая на похоронах, рассказывала, КАК играли «поляковцы». Играли и плакали. Руководил ими, смахивая скупую слезу пацана, в момент повзрослевший, посерьёзневший Рафис. Впервые он никому из своих не вдувал за фальш: понимал, что пацанам не всегда удавалось справиться с дрожащими от душащего, старательно подавляемого плача губами. И уж когда становилось совсем невмоготу, юные музыканты ненадолго отнимали инструменты от губ…
* * *
Как продвигалась учеба Форина на новом, более профессиональном уровне? – очень успешно. Он был самым сильным первокурсником духового отделения. Переселился к бабушке на Жуковского, чтоб не тратить время на дорогу. Стал получать стипендию, обрел свободу, самостоятельность, чем очень гордился (я-то продолжал оставаться в статусе школяра). Задружил со старшими ребятами-музыкантами, начал играть в духовом квинтете. Но… всё так же ходил в наш оркестр. Там в основном, мы с ним и встречались.
Преподавателем Форина стал Рамзис Ханипович Гайсин – «патриарх» казанской флейтовой школы, которого за глаза все звали «Рамзесом». Форин его хвалил, называл «философом»: Рамзес любил, чтоб каждое музыкальное произведение учащиеся не просто исполнили, а обязательно «пропустили через голову», прочувствовали, философски осмыслили.