Страница 24 из 141
Вторым трубачом был высоченного роста Женя Сипигин, в противоположность Крашенинникову – настоящий хохмач. Когда он приходил на репетицию, все сразу начинали улыбаться: анекдоты, шутки, хохмы лились из него рекой. Про него можно уверенно сказать: человек – оркестр. Кроме трубы (основного инструмента), Женька играл также на контрабасе, тубе, литаврах, а в перерыве репетиций неплохо лабал джазовые наигрыши на «фано». Уверял, что и гитару освоил самостоятельно, а в доказательство своими длиннющими ручищами брал наперевес контрабас и, уподобив его гитаре, начинал под общий смех ставить на нем аккорды.
Но больше всех нам с Форином нравился Саша Пьянов – первая скрипка оркестра, лучший скрипач нашей музыкалки. Он единственный из нас, оркестрантов, имел абсолютный слух. Невысокого роста, светленький, слегка заикающийся, прыщавый, немного пучеглазый, нарочито грубоватый, умевший «грамотно» базарить и отлично играть в футбол. С виду – обычный казанский пацан, но он совершенно преображался, когда играл на скрипке. Иногда создавалось впечатление, что в тот момент в него вселялся кто-то другой, неведомый, из другого измерения. Пьянов полностью растворялся в чарующих звуках своей скрипки – в полный смычок, сочных, проникающих в самую глубину души. Казалось, что сопровождавшее игру невероятно чувственное выражение его ничем непримечательного «в быту» лица тоже прописано в нотах. У многих завороженных его исполнением слушателей на глазах наворачивались слезы. Мы шутили: у тебя, Сашок, и фамилия подходящая – опьяняешь своей обалденной игрой (впоследствии он взял фамилию матери «Зимин»). Было приятно, что Пьянов тоже потянулся к нам с Форином; впоследствии, не один год мы, уже обзаведясь собственными семьями, поддерживали теплые дружеские отношения.
Владимир Алексеевич его очень уважал, иногда даже советовался с ним. Никто не подвергал ни малейшему сомнению казавшуюся незыблемой аксиому: будущее Саши Пьянова – музыка, и только музыка. После восьмого класса он поступил в специализированную музыкальную школу при Казанской консерватории, но играть в нашем оркестре не перестал, что было для нас, оркестрантов, очень лестно. Принципиальное отличие такой школы от рядовых музыкальных в том, что в ней, помимо специальных предметов, на которые, разумеется, делался основной упор, преподавали и общеобразовательные. С одаренными, специально отобранными учениками сразу начинали работать преподаватели консерватории. В ней учились на год больше – 11 классов. Это давало право выпускникам подобных элитных школ поступать в консерваторию, минуя музыкальное училище, и зачастую продолжать обучение у тех же самых педагогов.
Макухо, как и Поляков, тоже наметил новую обширную программу: Чайковский, Григ, Мусоргский, Жиганов, Дунаевский. Включил он в репертуар и вещь собственного сочинения – «Эстрадную мелодию». «Ха! – скажете вы. – А как вам удавалось исполнять сцену из „Лебединого озера“, „Рассвет на Москве-реке“ или „Утро“ Грига, не имея в составе оркестра гобоев?» А вот так! Приходилось нам с Форином отдуваться за гобоистов, исполняя их партии параллельно с флейтовыми. Места ушедших из оркестра еще до нас гобоистов никто не занял, а желающих учиться играть на этом довольно экзотическом язычковом инструменте пару лет не было вовсе.
Мы, юные оркестранты, упросили Владимира Алексеевича включить в репертуар еще и «Танец маленьких лебедей» – дети дружно питают особую любовь к этому очень популярному, почти «воздушному» произведению Петра Ильича. «Позвольте, – с улыбкой „защищался“ наш руководитель и главный дирижер, – мало того, что у нас нет гобоев, гармоническую основу (фа-диез – до-диез) там вообще задает фагот, который тоже „взять“ неоткуда, и вы это прекрасно знаете!» Однако мы были неумолимы. В результате партию фагота исполняли вторые виолончели пиццикато (щипком), ну а мы с Форином, как обычно, за гобои.
Экспериментировали и с «Танцем феи Драже» из балета «Щелкунчик». Почему экспериментировали? А где же достать челесту – именно ее прозрачное, хрустальное соло придает музыке этого танца уникальное, неповторимое звучание, ведь электронных синтезаторов тогда еще не существовало? Не беда, «голь на выдумки хитра»: в молоточки пианино понавтыкали канцелярских кнопок – звук получался похожий, всем нравилось. Но Макухо, покумекав немного, от этой затеи отказался: мол, нечего над инструментом издеваться. Жаль, музыка красивая…
Аккомпанировали мы и хору нашей музыкальной школы. Исполнялась, как правило, музыка своего времени – пионерские песни: «На улице мира», «Салют сина (тебе)», «Муса Жялил (Джалиль)!» и другие. Оркестровое аккомпанирование весьма специфично и требует очень усердных совместных репетиций, поскольку главная роль отводится хору. А мы – всего лишь сопровождение. Хотя, уверен, оркестр априори – намного более сложная музыкальная структура, чем детский хор. Подумаешь, всего-то: первые и вторые сопрано, альты – и привет.
Дирижировать обоими коллективами должен был руководитель хора. Но, боже мой, насколько он не чувствовал оркестра! Иногда казалось, что хоровик вообще забывал про нас, всецело «отдаваясь» поющей братии. И когда мы, теряя ритм и сбиваясь, останавливались, искренне недоумевал: почему, мол, не играете? Или, еще хуже, начинал ритмично хлопать в ладоши, отмеряя такт, что сбивало нас окончательно. Приходилось Владимиру Алексеевичу, извинившись, брать «бразды правления» в свои руки – всё сразу налаживалось.
Но на концертах за дирижерский пульт вставал, (уф!), всё-таки хоровик. А Макухо… Макухо приходилось маскироваться среди оркестрантов, иногда чуть ли не сидя на полу. Впрочем, одно его присутствие вносило спокойствие, собранность и организованность в наши ряды, обеспечивая грамотное аккомпанирование хору.
Зато насколько легче было сопровождать выступления нашей школьной певицы-иллюстратора! Что за «иллюстратор»? Дело в том, что все ученики-«инструменталисты» были охвачены учебными дисциплинами по коллективному исполнительству: различными ансамблями, оркестрами. Ученикам-пианистам их заменял предмет «аккомпанемент», поскольку умение грамотно аккомпанировать для пианистов обязательно. Поэтому в штате музыкальной школы предусматривалась должность «иллюстратора» – певца-исполнителя, на котором, собственно, и отрабатывали юные пианисты навыки музыкального сопровождения.