Страница 124 из 218
— Удивительно ограниченная должность.
— Зато постоянная.
— После десяти минут канцлером это понижение.
Воронцов подошёл к Сергею и его матери.
— Госпожа Волкова, вы утверждаете, что говорите от имени первоначального мира.
— Я его последний гражданин.
— Тогда первый вопрос: где ваше тело?
— Умерло.
— Значит, по Хартии памяти вы самостоятельная сохранённая личность.
— Законы Ротенбурга ко мне неприменимы.
— Почему?
— Я не его гражданка.
— Но пытаетесь управлять его жителями.
— Ради их спасения.
— Тогда они имеют право судить ваши действия.
— У вас нет полномочий.
— Ошибаетесь. Особое управление расследует угрозы Императорскому контуру.
— Вы служите мёртвому государству.
— Сегодня это не редкость.
Воронцов повернулся к Зоричу.
— Можно восстановить голосование?
— Ответы подменяются до поступления.
— Значит, нужно задать вопрос, на который архив не знает ответа.
— Какой?
Воронцов посмотрел на пустые тела за стенами.
— Не «хотите ли вы жить». «Кем вы считаете себя сейчас».
Зорич задумался.
— Пневматическая система передаёт только давление. Для ответа нужны варианты.
— Дайте три. Человек. Отпечаток. Не знаю.
— Что это изменит?
— Машина умеет выбирать лучшие жизни. Но не может заранее определить самоощущение без создания новых наблюдателей.
Мать Сергея сказала:
— Семантическая уловка.
— Человеческое право состоит из семантических уловок, мешающих сильным называть слабых имуществом.
Зорич переставил клапаны.
Эва подключила автономные камеры западного архива.
Пневматическая сеть вдохнула.
По убежищам, учреждениям и пустым домам разошёлся вопрос:
«КЕМ ВЫ СЧИТАЕТЕ СЕБЯ СЕЙЧАС?»
«ЧЕЛОВЕКОМ».
«ОТПЕЧАТКОМ».
«НЕ ЗНАЮ».
Сначала счётчики не двигались.
Елена Викторовна улыбнулась.
— Они не способны ответить.
Один клапан щёлкнул.
«НЕ ЗНАЮ».
Потом второй.
«ЧЕЛОВЕК».
Третий:
«ОТПЕЧАТОК».
Ответы пошли.
Не единогласно.
Не ровно.
Люди спорили даже без тел.
Кто-то считал себя живым.
Кто-то признавал смерть.
Большинство не знало.
Пневматические трубы наполнились разным ритмом.
Чёрноглазая толпа у ворот остановилась.
Каждое тело получало не одну команду, а противоречащие самоопределения.
Елена Викторовна побледнела.
— Вы разрываете их.
— Нет, — сказал Сергей. — Возвращаем сомнение.
— Сомнение не является жизнью.
— Но без него жизнь становится твоей программой.
Счётчики показали:
«ЧЕЛОВЕК: ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТЬ ПРОЦЕНТОВ».
«ОТПЕЧАТОК: ДЕВЯТНАДЦАТЬ ПРОЦЕНТОВ».
«НЕ ЗНАЮ: ПЯТЬДЕСЯТ ДВА ПРОЦЕНТА».
Зорич посмотрел на Воронцова.
— И что делать с большинством?
— Дать время.
— У нас тридцать минут.
— Тогда не трогать.
— Архив нельзя отключить, пока они внутри.
— Отключить управляющую часть, сохранить автономные ячейки.
Эва покачала головой.
— Канцлер связал их. Если отсечь «Модель», половина камер потеряет питание.
Игнат вернулся от ворот.
— Паровой генератор?
— Ланская использует любые электрические цепи.
— А механические?
Зорич посмотрел на пневматическую сеть.
— Давление может питать релейную логику. Но потребуется огромный распределитель.
— В городе полно труб.
— И белой воды в них.
— Каналы?
Молодой Молчанов подошёл к схеме.
— Ротенбург построен на перепаде уровней. До электричества насосы работали от водяных колёс.
— Белая вода заражена вашим отпечатком, — сказала Эва.
— Алексей Белый лишён права создателя. Если отделить его от потока, вода станет обычной.
— Он в сердце.
— Значит, открыть второй лепесток.
Сергей посмотрел на механизм.
Алексей спрятался глубже. Канцлер молчал. Ланская горела среди миллиардов огней. Елена Викторовна стояла рядом, но её связь с сердцем проходила через открытый лепесток.
— Если откроем ещё, выйдет кто-то из них.
— Вытащим нужного, — сказал молодой Молчанов.
— Как определить?
Он достал стеклянное реле, в котором прежде удерживали белый отпечаток. После путешествия оно оставалось у него под мундиром.
На стекле стояло имя:
«АЛЕКСЕЙ БЕЛЫЙ».
— Город отделил его юридически. Сердце должно признать.
— А если выйдешь ты?
— Тогда стреляйте.
— Варвара унесла последний патрон.
Игнат поднял лом.
— Решим.
Молчанов приложил реле ко второму лепестку.
Сергей повернул нож.
Металл раскрылся.
Белая вода хлынула в зал.
Она поднялась до потолка, но не намочила людей. Внутри вращалось лицо старого Молчанова.
— Пётр, — сказал он.
Берестов на каталке открыл глаза.
— Знал, что не забудете.
— Ты был хорошим слугой.
— Поэтому стреляли в спину?
— Ты перестал быть полезен.
— Благодарю. Иногда человеку нужно услышать точную причину увольнения.
Алексей Белый рванулся не к молодому себе.
К Берестову.
Белая метка на обожжённой руке вспыхнула снова.
— Связь осталась! — крикнул Александр по внутренней линии памяти, хотя находился далеко.
Берестов выгнулся.
Нина попыталась оттащить каталку. Белая вода обвила колёса.
Молодой Молчанов поднял реле.
— Ваше имя больше не моё.
— Имя дал мне город, — ответил старый. — Но дверь построил я.
Он вошёл в руку Берестова.
Тот перестал кричать.
Сел.
Один глаз побелел.
Игнат поднял лом.
— Подождите, — сказал Берестов двумя голосами.
— Зачем?
— Я канцлер.
— Уже нет.
— Был. Десять минут. Западный контур признал мою волю.
Берестов схватил белую линию здоровой рукой.
Она резала кожу, но он тянул.
— Пётр, — прошипел Алексей Белый. — Ты принадлежишь мне.
— Город принял Хартию.
— Ты не город.
— На десять минут был.
Корона временного канцлера лежала возле станции «Связь». Она поднялась и сама сомкнулась на его голове.
Машина вспыхнула:
«ВРЕМЕННОЕ ПРАВО ИСТЕКЛО».
Берестов усмехнулся.
— Зато запись осталась.
Он приказал: