Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 73 из 121

— Потому что ситуация серьёзная.

— Но пока не доказанная.

— А если доказательство придёт позже, когда подземелье уже закроют и тех, кто там остался, вытащат по частям?

Он не ответил сразу.

И именно это молчание было хуже любого возражения.

Фиска, почуяв, что сейчас решается не только вопрос чести, но и вопрос права на существование, выложил последнее.

— У нас есть ещё одно, — сказал он. — Свидетель.

Старшина поднял голову.

— Кто?

Я обернулся к двери.

Там, снаружи зала, уже слышались шаги и гомон. Потом дверь распахнулась, и двое наших людей ввели внутрь одного из вернувшихся героев.

Он пришёл из нижнего уровня сам.

И выглядел так, словно часть его всё ещё шла оттуда, а часть — уже нет.

Парень был бледен, одежда на нём висела перекрученно и грязно, лицо казалось чужим, потерянным, почти пустым. Он дрожал, но не от холода. Его глаза бегали, не задерживаясь ни на одном из нас дольше секунды, будто он не доверял собственному зрению.

— Нашли его у старого спуска, — сказал один из наших обходчиков. — Он не помнил, как выбрался.

Старшина резко поднялся.

— Кто вы такой? Назовите имя.

Герой открыл рот.

Потом закрыл.

Потом посмотрел на меня, и в этом взгляде было нечто настолько нечеловеческое, что у меня сразу сжались плечи.

— Я… — сказал он, и голос его прозвучал слишком хрипло, слишком низко, слишком чуждо. — Я не знаю.

Женщина в плаще шагнула ближе.

— Как вы не знаете собственного имени?

Парень дёрнулся, будто от боли.

И тогда он заговорил снова.

Но уже другим голосом.

Глухим. Старым. Ужасно спокойным.

— Потому что это имя больше не важно, — произнёс он, и у меня по спине прошёл холод. — Вы опоздали.

В зале воцарилась мёртвая тишина.

***

После возвращения героя с чужим голосом спорить о необходимости охраны стало бессмысленно.

До этого у нас ещё сохранялась роскошь сомнений. Можно было надеяться, что исчезновения — цепь совпадений, что диверсия и кража карты лишь ухудшили обычную подземельную опасность, что за нижними уровнями всё ещё стоят хаос, жадность, человеческая глупость и старые ошибки. Но когда из глубины выходит человек без памяти, смотрит на тебя чужими глазами и произносит чужим голосом: «Вы опоздали», — все эти удобные объяснения умирают сами собой.

Я собрал людей ещё до рассвета.

В главном зале было сыро, холодно и тихо той особой тишиной, которая приходит не от покоя, а от ожидания. Мара стояла у стола, скрестив руки, и лицо у неё было таким, будто она уже заранее согласна на драку, лишь бы та наконец перестала притворяться загадкой. Бранн пришёл в кольчужном жилете поверх рабочей рубахи, что само по себе выглядело как дурной знак: если кузнец надевает железо ещё до начала разговора, значит, разговор обещает быть хуже обычного. Лира держалась спокойно, но я видел, как напряжённо она следит за Йоргеном. Фиска принёс книги учёта, а значит, собирался превращать даже возможную осаду в регулируемую статью расходов. Кранк явился последним и устроился на сундуке с видом существа, которое считает всякую военную тревогу печальным, но закономерным приложением к собственной значимости.

Я посмотрел на них и вдруг очень ясно понял: это уже не команда, случайно собранная вокруг убыточного подземелья. Это гарнизон. Плохо оплачиваемый, не всегда дисциплинированный, обременённый внутренними спорами и драконом, но всё же гарнизон.

— С этого дня, — сказал я, — нижние уровни закрыты. Полностью. Никаких героев, никаких экскурсий, никаких «я только быстро посмотрю». Даже если явится святой в сиянии и поклянётся, что знает, как решить проблему одним благородным жестом, — не пускать.

— Уже люблю этот приказ, — сказала Мара.

— Верхние маршруты продолжают работать, — продолжил я. — Нам всё ещё нужны деньги, и паника нам сейчас ни к чему. Но внутри подземелья вводим постоянную охрану, смены, сигналы и контроль проходов. Бранн усиливает двери и запоры. Фиска ведёт пропуска и учёт движения. Лира проверяет всё, что касается старых печатей, следов магии и необычных воздействий. Йорген…

Я на секунду замолчал.

Он стоял неподвижно, и руны на его костях сегодня не светились, но после прошлой ночи мне всё равно казалось, будто под самой поверхностью его мёртвого спокойствия что-то продолжает гореть.

— Йорген, — сказал я уже твёрже, — ты отвечаешь за внутренний строй охраны. Расстановка, обходы, сигналы, порядок отступления.

Он чуть склонил голову.

— Как прикажешь, командир.

В его голосе прозвучало нечто старое, почти страшное. Не угроза. Скорее память о времени, когда подобные приказы были для него не исключением, а самой тканью жизни.

— И ещё одно, — добавил я. — Если кто-нибудь снова услышит из глубины чужой голос, увидит движение в закрытом секторе или заметит, что кто-то ведёт себя слишком спокойно для живого человека, — докладывать сразу. Без героизма. Без самодеятельности.

Кранк лениво приподнял голову.

— А если слишком спокойно для мёртвого?

— Тогда тем более.

— Приятно, — заметил он, — что критерии становятся всё более профессиональными.

***

Первое столкновение произошло на третью ночь.

Мы ожидали чего угодно: одиночных теней, случайно поднявшихся мертвецов, очередного лазутчика, который попробует пройти по водостоку, даже какого-нибудь безумца из числа героев, решившего тайком добраться до нижних уровней и заработать себе славу на чужой катастрофе. Но к тому, что вышло из темноты, мы готовы не были.

Я стоял на внутреннем посту у старого перехода, когда услышал сигнал.

Не крик. Не шум паники. Не звон случайно сбитого железа.

Короткий, чёткий стук по камню: два удара, пауза, ещё один.

Наш условный знак на тревогу.

Через секунду из бокового коридора выбежал один из обходчиков.

— Движение внизу! — выдохнул он. — Несколько фигур! Идут строем!

Я сначала подумал, что ослышался.

— Как это — строем?

— Так и идут, господин управляющий. Не как обычно. Ровно.

Я уже бежал вниз, не дослушав.