Страница 49 из 121
На этом фоне уход Бранна казался бедой почти обыденной.
Наверное, именно поэтому он ударил так сильно.
Он пришёл ко мне утром, когда я как раз пытался совместить в голове три несовместимые вещи: расходы на ремонт, поток новых посетителей и необходимость не открывать то, что явно очень хочет быть неоткрытым. Бранн постучал в косяк, вошёл без приглашения и сел напротив с той прямотой, которая у него заменяла вступление, вежливость и, временами, целый словарь.
— Я ухожу, — сказал он.
Я не сразу ответил.
За последние месяцы мне приходилось слышать разные неприятные фразы. Некоторые начинались с «сломалось». Некоторые — с «сгорело». Некоторые — с «пришли снова». Но именно эти два слова оказались отчего-то особенно тяжёлыми.
— Когда? — спросил я.
— Скоро.
— Это не срок.
— Значит, через несколько дней.
Он сказал это ровно, без вызова, без обиды напоказ, без той театральности, которой обычно прикрывают решение, принятое давно и с удовольствием. Нет, Бранн говорил как человек, который устал настолько основательно, что даже разочарование у него стало деловым.
Я откинулся на спинку стула.
— Причина?
Он посмотрел на меня так, будто вопрос был из категории лишних.
— Ты слишком много требуешь.
— Возможно.
— И слишком мало платишь.
— Это тоже возможно.
— Не «возможно», Герхард. Так и есть.
Он редко называл меня по имени в тех случаях, когда хотел смягчить разговор. Теперь он назвал меня по имени так, словно вбивал клин.
— Я чиню двери, подпорки, замки, пружины, телеги, ящики, крепежи, столы, петли, клетки, цепи, лебёдки, рукояти, полки, щиты, лестницы и всё остальное, что разваливается в твоём прекрасном заведении. Я работаю для ловушек, для охраны, для героев, для кухни, для крыс и, кажется, уже понемногу для самой породы камня. А получаю столько, сколько в приличном месте платят человеку за нормальный, одинарный труд, а не за ежедневную войну с чужим безумием.
Я молчал, потому что спорить было бы глупо.
Он был прав.
Не полностью — я и так платил ему больше, чем мог позволить себе в начале, и подземелье действительно ещё не стояло так прочно, чтобы разбрасываться серебром. Но в главном он был прав, а это хуже всего. Когда человек уходит не из каприза, не из обиды, не из чужих интриг, а потому, что справедливость у него на стороне, удерживать его обычными словами почти невозможно.
— Почему сейчас? — спросил я.
— Потому что у меня начали болеть руки ещё до рассвета. Потому что я просыпаюсь и уже знаю, что к вечеру кто-нибудь обязательно сломает то, что я чинил вчера. Потому что ты смотришь на любую целую вещь и видишь в ней задачу. Потому что если дело пойдёт так и дальше, я через год сам буду выглядеть как Йорген, только без его чувства юмора.
— У Йоргена нет чувства юмора.
— Тем более.
В обычный день я бы усмехнулся. Но не сейчас.
Бранн поднялся, словно уже сказал всё нужное.
И вот тогда я понял, что если позволю ему выйти сейчас, не предложив ничего, кроме очередного обещания «позже станет лучше», — он действительно уйдёт. А вместе с ним уйдёт не только мастер. Уйдёт человек, который держал в руках половину нашей надёжности. Подземелья не стоят на камне. Они стоят на тех, кто знает, как этот камень не дать рухнуть в самый неподходящий момент.
— Подожди, — сказал я.
Он остановился.
— Что?
Я помолчал.
Некоторые решения лучше принимаются быстро. Не потому, что они просты, а потому, что если дать себе время, начнёшь трусить и дробить здравую мысль на осторожные уступки, от которых не будет толку.
— Я не могу сейчас платить тебе столько, сколько ты заслуживаешь, — сказал я. — Но могу предложить не только зарплату.
Бранн медленно повернулся.
— Что именно?
— Долю.
Он не шевельнулся, но в комнате словно стало тише.
— Долю в чём?
— В подземелье.
Теперь он уже посмотрел на меня иначе. Не мягче. Но внимательнее. Как кузнец смотрит на металл, который вдруг повёл себя не так, как ожидалось.
— Ты серьёзно?
— Да.
— Ты хочешь сделать меня совладельцем этого каменного кошмара?
— Я хочу сделать тебя человеком, которому выгодно не просто чинить это место, а строить его вместе со мной.
Он ничего не сказал.
Поэтому я продолжил:
— Зарплата останется. Не огромная, но честная. Кроме этого — доля с прибыли. Официальная. Через Фиску, с записями, учётом и без фокусов. И ещё — мастерская.
— У меня и так есть угол.
— Не угол. Помещение. Твоё. С инструментами, с местом под заготовки, с верстаком, который не надо освобождать каждый раз, когда кому-то понадобилось хранить в нём капусту, цепи или часть скелета.
— Это был один раз, — автоматически сказал Бранн.
— И именно поэтому я до сих пор помню.
Он медленно сел обратно.
— Доля, — повторил он.
Слово явно не давало ему покоя. Для Бранна деньги были понятны. Работа — тем более. Но доля означала другое. Не плату за часы. Не награду за усилие. Место. Корень. Право считать всё это не временной повинностью, а своим.
— Какая доля? — спросил он наконец.
— Небольшая.
— Насколько небольшая?
— Настолько, чтобы ты не заподозрил меня в помешательстве, но достаточно, чтобы остаться.
— Очень туманно.
— Значит, обсудим с Фиской в цифрах.
Он фыркнул.
— Если я дожил до момента, когда ты сам зовёшь бухгалтера делить будущее, значит, подземелье действительно изменило тебя к худшему.
— Или к лучшему.
— Это одно и то же, если смотреть долго.
Он сидел, глядя в сторону, словно пытался услышать решение не в словах, а в чём-то под ними. Я не торопил. Есть люди, которых нельзя дожимать. Чем сильнее давишь, тем упрямее они становятся, даже если уже почти согласны.
Наконец Бранн спросил:
— Мастерская где?
— Найдём.
— Нет. Не найдём. Сразу договоримся. Мне нужно отдельное помещение. Не проходное. Не рядом с кухней. Не возле склада с маслом. И не там, где Кранк решит, что красиво лежащий меч — это часть декора.
— Справедливо.
— И ещё одно.
— Говори.
— Отдельное помещение для оружия.
Я поднял бровь.
— Именно для оружия?
— Да.
— Почему не хранить всё вместе?
Он посмотрел на меня с таким утомлённым терпением, будто я спросил, почему хлеб не складывают в угольный ящик.