Страница 29 из 121
Глава 9
Пожар на кухне потушили быстрее, чем мои надежды на спокойное управление, но не настолько быстро, чтобы это можно было назвать хорошим знаком.
Сгорела полка, часть сушёных трав, старое полотенце, чья-то рукавица и, по словам Торма, «лучший лук из приличной партии». Последнюю потерю он оплакивал так, словно речь шла не об овощах, а о близких родственниках, с которыми его связывали годы совместной работы и тонкое понимание супов. В остальном всё закончилось удачно: никто не погиб, Кранку не дали «помочь огнём», а Бранн проявил поразительную для орка деликатность, ограничившись тем, что выломал горящую стойку и выбросил её в коридор, вместо того чтобы заодно снести всю кухню как очаг системной опасности.
На следующее утро подземелье пахло мокрой золой, сыростью и трудовой неизбежностью.
Я встал раньше всех — по старой привычке, оставшейся ещё со службы. В армии рассвет принадлежит тем, кто хочет первым успеть либо к работе, либо к неприятностям. В подземелье солнца не было, но правило почему-то действовало и здесь. Воздух на верхнем уровне стоял холодный, гулкий. Где-то в трубах шептала вода, стены медленно отдавали ночную влагу, а факел у лестницы трещал так, словно сам не понимал, горит он или жалуется.
На столе у меня лежали три списка.
Первый назывался: «Что необходимо починить срочно».
Второй: «Что можно починить из того, что уже сломано, не покупая нового».
Третий: «Что мы будем делать, если не сможем починить первые два списка».
Последний был самым полезным.
Война приучает человека к простой истине: лучшее снаряжение бывает редко, хорошее — не всегда, а чаще всего приходится работать тем, что осталось после вчерашнего пожара, чужой ошибки и неудачного ливня. Если научиться выживать на плохих досках, ржавых скобах и верёвке, которой в мирной жизни связывали бы капусту, то потом любое снабжение начинает казаться роскошью.
У нас не было денег.
Зато имелись:
старые балки, ещё не сгнившие до конца;
ржавое железо, годное после очистки;
верёвки разной степени сомнительности;
ящики, доски, петли, цепи и корзина гвоздей, в которой целых гвоздей было меньше, чем философских причин не доверять этому хозяйству;
орк с молотом;
гоблины с руками;
крысы с любопытством;
дракончик с огнём, который в равной мере мог помогать и портить;
а также я — человек, которому уже приходилось строить переправу из телег, чинить укрепления дверями и выдавать солдатам за инженерную мысль то, что на самом деле было хорошо организованной паникой.
Когда все собрались, я развернул план работ на столе в тренировочном зале.
План был не очень красив. На хорошую бумагу денег не нашлось, поэтому я чертил на обороте старой ведомости, где под списком зарплат и недостач теперь проходили линии коридоров, вентиляционных шахт и опорных стен. В каком-то смысле это даже символично: старые долги буквально служили основанием для новых решений.
— Начинаем с трёх вещей, — сказал я. — Вентиляция, проходы и первая рабочая ловушка. Если мы не сможем дышать, ходить и хотя бы контролируемо пугать посетителей, всё остальное бессмысленно.
— А вход? — спросила Мара.
— Вход мы укрепим после осмотра.
— Он выглядит так, будто ему не нравится слово «после», — заметила она.
— Я знаю.
— Тогда почему не сначала?
— Потому что если сейчас мы бросимся на всё сразу, то к вечеру устанем, поругаемся и отремонтируем только половину какой-нибудь не той стены.
Бранн одобрительно кивнул. Орк уважал подход, в котором люди сначала признают слабость своих сил, а уже потом начинают махать инструментом.
— Вентиляция — на мне, Маре и крысах, — продолжил я. — Бранн, ты берёшь людей и укрепляешь главный коридор. Добр, Сив — со мной, будем переделывать маятниковую ловушку. Фиска, нужен учёт материалов.
— Я уже завёл ведомость, — сказал он.
— Конечно завёл.
— В трёх экземплярах.
— Почему в трёх?
— Один для склада. Один для ремонта. Один на случай, если первый промокнет, а второй кто-нибудь случайно сожрёт.
Он говорил это совершенно серьёзно, и никто даже не улыбнулся. Видимо, подобная предосторожность уже опиралась на исторический опыт.
Кранк поднял лапу.
— А я?
Я посмотрел на дракончика.
Он сидел на ящике и, как всегда, старался выглядеть больше, важнее и древнее, чем был на самом деле. Получалось не без успеха: обиженное достоинство вообще очень увеличивает любое существо в глазах окружающих.
— Ты будешь помогать там, где не нужен открытый огонь, — сказал я.
— Это дискриминация по природному признаку.
— Это здравый смысл.
— Но я полезен.
— Не сомневаюсь.
— Я могу переносить мелкие вещи. Следить. Давать советы. Сидеть на важных предметах, чтобы их не украли.
— Последнее у тебя особенно хорошо выходит.
Кранк важно кивнул, приняв это за чистую похвалу.
Начали с вентиляции.
Система проветривания подземелья строилась, вероятно, в ту эпоху, когда люди ещё верили, что здравый расчёт победит привычку экономить на всём важном. Шахты были вырублены грамотно, с отводами, зазорами и каменными решётками, но за годы запустения всё это заросло пылью, паутиной, обрывками тряпья, листьями, грязью и, в одном случае, старым сапогом, застрявшим в узком пролёте так прочно, будто он и был сердцем всей конструкции.
Крысы оказались незаменимы.
Они сновали внутри ходов, обследовали завалы, пищали в нужных местах, а потом выскакивали наружу с видом мастеров, которым снова приходится объяснять очевидное большим и неповоротливым существам. Мара переводила их короткие, возмущённые сигналы с той сухой точностью, какая появляется только у людей, много лет работающих рядом с теми, кто по бумагам считается мелкой живностью, а на деле давно уже образовал свою систему мнений.
— Здесь гнездо, — говорила она, указывая в шахту.
— Чьё?
— Пауков.
— Опасных?
— Обычных.
— Почему тогда крысы недовольны?
— Потому что пауки не платят за аренду.
Я решил не вникать.