Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 120 из 121

— Если кухня будет ближе к внутреннему коридору, в случае тревоги она снова станет узлом паники.

Мы оба повернулись.

Огонёк в его глазнице тлел тускло, но уверенно.

Мара фыркнула.

— Ну конечно. Даже в виде черепа он уже участвует в планировке.

Я потёр переносицу.

— Спасибо, Йорген. Это, вообще-то, полезно.

— Я стараюсь соответствовать должности, — сухо ответил он.

Мара покачала головой.

— Я до сих пор не решила, стало мне спокойнее или хуже от того, что это теперь наша повседневность.

— Мне тоже, — признался я.

Она ушла, а я остался с листом, лампой, ночной тишиной и тем почти упрямым чувством, что если продолжать писать планы, мир, возможно, отложит следующий обвал хотя бы до утра.

Следующий пункт появился быстро.

4. Нанять второго бухгалтера.

На этом месте я даже позволил себе короткий, очень уставший смешок. Если и существовала в природе мысль, способная напугать меня почти так же сильно, как древняя печать, то это была перспектива оставить всё будущее финансовое восстановление на одного Фиску. Не потому, что он плохо справлялся — наоборот, именно это и делало идею опасной. Люди, которые слишком хорошо справляются в одиночку, рано или поздно начинают либо умирать от переутомления, либо считать окружающих ошибкой мироздания. Фиска и без того опасно балансировал между этими двумя состояниями.

Как по заказу, дверь снова открылась, и на этот раз внутрь действительно вошёл он.

— Почему у тебя свет? — спросил он. Потом увидел лист. Потом увидел пункт про второго бухгалтера. Потом замер. — Нет.

— Что — нет?

— Нет второму бухгалтеру.

— Почему?

— Потому что я не готов делить архивы с человеком, который ещё не доказал морального права прикасаться к моим ведомостям.

— Фиска, ты только что сам объяснил, почему он нужен.

Он подошёл ближе, прищурился и ткнул пальцем в бумагу.

— Я объяснял, почему мне нужен помощник, а не почему миру нужно ещё одно существо с доступом к реальным цифрам этого места.

— Это называется второй бухгалтер.

— Это называется риск утечки.

Я устало откинулся на спинку кресла.

— Ты понимаешь, что если я не найму тебе подмогу, ты либо сойдёшь с ума, либо начнёшь кусать инспекторов?

— Эти варианты не взаимоисключающие.

— Тем более.

Фиска некоторое время смотрел на лист, потом неожиданно вздохнул.

— Ладно. Но я буду выбирать сам.

— Разумеется, — сказал я. — Иначе ты всё равно отравишь процесс найма на уровне взглядов.

— Хорошо, что ты это понимаешь.

Он уже собирался выйти, но задержался у двери.

— А ещё, — сказал он, не оборачиваясь, — если ты правда будешь строить нормальную кухню, заложи туда отдельный учёт хранения. После осады я больше не намерен жить в мире, где крупа и алхимические соли временно лежат в соседних ящиках.

— Записать это отдельным пунктом?

— Если хочешь жить — да.

Когда он ушёл, я с некоторым изумлением обнаружил, что улыбаюсь. Наверное, именно так и выглядит жизнь после катастрофы: сидишь посреди полуразрушенного объекта, пишешь список будущих работ, споришь о бухгалтерах и кухонных складах с людьми, которые совсем недавно вместе с тобой смотрели в лицо древней смерти, и именно в этих мелочах вдруг проступает нечто почти невыносимо человеческое.

Следующий пункт я писал уже медленнее.

5. Найти Йоргена.

На этом месте рука всё-таки замерла. Не потому, что Йорген уже был здесь — точнее, какая-то его часть. А потому, что само наличие черепа на полке не давало ответа на главный вопрос. Где он на самом деле? Что от него осталось в глубинном контуре, кроме этого странного возвращения? Что именно удержала печать, а что отпустила? И если его голос, его память, его упрямый сухой разум всё ещё могут говорить со мной через кость и огонь в глазнице, значит ли это, что его ещё можно вернуть дальше, больше, по-настоящему? Или, наоборот, я уже имею дело с последним подарком судьбы, и всё остальное — только моя опасная жадность к невозможному?

Я смотрел на эти слова дольше, чем на все предыдущие.

С полки донеслось тихое:

— Начальник.

— Что?

— Не пиши это как приказ.

Я медленно поднял голову.

— Почему?

Красный огонёк в глазнице чуть дрогнул.

— Потому что некоторые поиски хуже приказов. Они становятся обещаниями.

Я некоторое время молчал, потом ответил так же тихо:

— Возможно, я именно это и имел в виду.

В кабинете стало очень спокойно. Даже слишком. Так бывает лишь в редкие минуты, когда живые и мёртвые, уставшие и упрямые, начальники и те, кто всё равно продолжают считать себя обязанными стоять рядом, внезапно перестают спорить и просто признают существование друг друга без защиты.

Я всё-таки не вычеркнул пункт.

Только дописал рядом:

Не как долг. Как личное дело.

И только после этого перешёл к последнему.

6. Выяснить, почему печать снова начала разрушаться.

Вот это уже был не хозяйственный вопрос, не ремонт, не найм, не план улучшения быта и даже не вопрос личной потери. Это была та самая чёрная глубина, которая никуда не делась после победы. Мы остановили Короля Пепла. Запечатали. Удержали. Выжили. Но, если говорить честно, я уже слишком многому научился, чтобы удовлетвориться красивой формулировкой «угроза устранена». Угроза такого рода не устраняется. Она либо усыпляется, либо откладывается, либо начинает ждать следующего идиота, который полезет не туда с правильной лицензией и недостаточным воображением. Печать не разрушается сама по себе без причин. Кто-то вскрыл старые пути. Кто-то искал глубину. Кто-то понял слишком много. Кто-то, возможно, был только первым звеном в куда более длинной цепи, чем нам хотелось бы верить.

Я сидел, глядя на список, и чувствовал, как вместе с усталостью во мне снова поднимается знакомое, холодное состояние — не паника, не отчаяние, а то самое собранное раздражение, из которого, к несчастью, и состоит большая часть моего управленческого таланта. Пока я жив, пока стоит это подземелье, пока на полке ворчит Йорген, пока Мара ругается, Бранн стучит, Лира считает, Фиска проклинает реестры, а Кранк торгуется с мирозданием, я не имею права сделать вид, что главная беда уже осталась позади. И, возможно, именно это и называется теперь моей работой.

Я уже собирался закрыть список, когда заметил на столе ещё один лист.