Страница 120 из 121
— Если кухня будет ближе к внутреннему коридору, в случае тревоги она снова станет узлом паники.
Мы оба повернулись.
Огонёк в его глазнице тлел тускло, но уверенно.
Мара фыркнула.
— Ну конечно. Даже в виде черепа он уже участвует в планировке.
Я потёр переносицу.
— Спасибо, Йорген. Это, вообще-то, полезно.
— Я стараюсь соответствовать должности, — сухо ответил он.
Мара покачала головой.
— Я до сих пор не решила, стало мне спокойнее или хуже от того, что это теперь наша повседневность.
— Мне тоже, — признался я.
Она ушла, а я остался с листом, лампой, ночной тишиной и тем почти упрямым чувством, что если продолжать писать планы, мир, возможно, отложит следующий обвал хотя бы до утра.
Следующий пункт появился быстро.
4. Нанять второго бухгалтера.
На этом месте я даже позволил себе короткий, очень уставший смешок. Если и существовала в природе мысль, способная напугать меня почти так же сильно, как древняя печать, то это была перспектива оставить всё будущее финансовое восстановление на одного Фиску. Не потому, что он плохо справлялся — наоборот, именно это и делало идею опасной. Люди, которые слишком хорошо справляются в одиночку, рано или поздно начинают либо умирать от переутомления, либо считать окружающих ошибкой мироздания. Фиска и без того опасно балансировал между этими двумя состояниями.
Как по заказу, дверь снова открылась, и на этот раз внутрь действительно вошёл он.
— Почему у тебя свет? — спросил он. Потом увидел лист. Потом увидел пункт про второго бухгалтера. Потом замер. — Нет.
— Что — нет?
— Нет второму бухгалтеру.
— Почему?
— Потому что я не готов делить архивы с человеком, который ещё не доказал морального права прикасаться к моим ведомостям.
— Фиска, ты только что сам объяснил, почему он нужен.
Он подошёл ближе, прищурился и ткнул пальцем в бумагу.
— Я объяснял, почему мне нужен помощник, а не почему миру нужно ещё одно существо с доступом к реальным цифрам этого места.
— Это называется второй бухгалтер.
— Это называется риск утечки.
Я устало откинулся на спинку кресла.
— Ты понимаешь, что если я не найму тебе подмогу, ты либо сойдёшь с ума, либо начнёшь кусать инспекторов?
— Эти варианты не взаимоисключающие.
— Тем более.
Фиска некоторое время смотрел на лист, потом неожиданно вздохнул.
— Ладно. Но я буду выбирать сам.
— Разумеется, — сказал я. — Иначе ты всё равно отравишь процесс найма на уровне взглядов.
— Хорошо, что ты это понимаешь.
Он уже собирался выйти, но задержался у двери.
— А ещё, — сказал он, не оборачиваясь, — если ты правда будешь строить нормальную кухню, заложи туда отдельный учёт хранения. После осады я больше не намерен жить в мире, где крупа и алхимические соли временно лежат в соседних ящиках.
— Записать это отдельным пунктом?
— Если хочешь жить — да.
Когда он ушёл, я с некоторым изумлением обнаружил, что улыбаюсь. Наверное, именно так и выглядит жизнь после катастрофы: сидишь посреди полуразрушенного объекта, пишешь список будущих работ, споришь о бухгалтерах и кухонных складах с людьми, которые совсем недавно вместе с тобой смотрели в лицо древней смерти, и именно в этих мелочах вдруг проступает нечто почти невыносимо человеческое.
Следующий пункт я писал уже медленнее.
5. Найти Йоргена.
На этом месте рука всё-таки замерла. Не потому, что Йорген уже был здесь — точнее, какая-то его часть. А потому, что само наличие черепа на полке не давало ответа на главный вопрос. Где он на самом деле? Что от него осталось в глубинном контуре, кроме этого странного возвращения? Что именно удержала печать, а что отпустила? И если его голос, его память, его упрямый сухой разум всё ещё могут говорить со мной через кость и огонь в глазнице, значит ли это, что его ещё можно вернуть дальше, больше, по-настоящему? Или, наоборот, я уже имею дело с последним подарком судьбы, и всё остальное — только моя опасная жадность к невозможному?
Я смотрел на эти слова дольше, чем на все предыдущие.
С полки донеслось тихое:
— Начальник.
— Что?
— Не пиши это как приказ.
Я медленно поднял голову.
— Почему?
Красный огонёк в глазнице чуть дрогнул.
— Потому что некоторые поиски хуже приказов. Они становятся обещаниями.
Я некоторое время молчал, потом ответил так же тихо:
— Возможно, я именно это и имел в виду.
В кабинете стало очень спокойно. Даже слишком. Так бывает лишь в редкие минуты, когда живые и мёртвые, уставшие и упрямые, начальники и те, кто всё равно продолжают считать себя обязанными стоять рядом, внезапно перестают спорить и просто признают существование друг друга без защиты.
Я всё-таки не вычеркнул пункт.
Только дописал рядом:
Не как долг. Как личное дело.
И только после этого перешёл к последнему.
6. Выяснить, почему печать снова начала разрушаться.
Вот это уже был не хозяйственный вопрос, не ремонт, не найм, не план улучшения быта и даже не вопрос личной потери. Это была та самая чёрная глубина, которая никуда не делась после победы. Мы остановили Короля Пепла. Запечатали. Удержали. Выжили. Но, если говорить честно, я уже слишком многому научился, чтобы удовлетвориться красивой формулировкой «угроза устранена». Угроза такого рода не устраняется. Она либо усыпляется, либо откладывается, либо начинает ждать следующего идиота, который полезет не туда с правильной лицензией и недостаточным воображением. Печать не разрушается сама по себе без причин. Кто-то вскрыл старые пути. Кто-то искал глубину. Кто-то понял слишком много. Кто-то, возможно, был только первым звеном в куда более длинной цепи, чем нам хотелось бы верить.
Я сидел, глядя на список, и чувствовал, как вместе с усталостью во мне снова поднимается знакомое, холодное состояние — не паника, не отчаяние, а то самое собранное раздражение, из которого, к несчастью, и состоит большая часть моего управленческого таланта. Пока я жив, пока стоит это подземелье, пока на полке ворчит Йорген, пока Мара ругается, Бранн стучит, Лира считает, Фиска проклинает реестры, а Кранк торгуется с мирозданием, я не имею права сделать вид, что главная беда уже осталась позади. И, возможно, именно это и называется теперь моей работой.
Я уже собирался закрыть список, когда заметил на столе ещё один лист.