Страница 118 из 121
Я снова засиделся допоздна. Бумаги лежали передо мной целыми стопками, лампа горела тускло, за верхней шахтой стояла тёмная, глухая ночь, и подземелье, что особенно настораживало, молчало почти мирно. Я разбирал журнал древних аномалий, пытался внести туда последние данные без желания разорвать книгу пополам и в какой-то момент понял, что уже минуту смотрю в одну и ту же строку, совершенно не понимая, что там написано. Я потянулся убавить свет, и именно тогда услышал сухой щелчок.
Замер.
Очень медленно повернул голову.
В одной глазнице черепа тлел тусклый красный огонёк.
На миг у меня внутри всё оборвалось и тут же болезненно, почти дико сжалось обратно. Меня накрыло сразу всем: шоком, облегчением, злостью, неверием и каким-то таким неуместным счастьем, что я едва не рассмеялся прямо на месте. Мир, который столько раз уже пытался нас добить, снова оказался достаточно безумен, чтобы вернуть мне голос того, кого я уже учился терять окончательно.
Я только и смог устало сказать:
— Конечно. Почему бы и нет.
Череп чуть повернулся. И голос, хриплый, недовольный, до боли знакомый, прозвучал так просто, будто мы вовсе не пережили обвал, древнюю печать и смерть:
— Начальник, у нас снизу снова стучат.
Я уставился на него.
Потом медленно откинулся на спинку кресла и закрыл лицо ладонью.
— Йорген, — сказал я глухо, чувствуя, как внутри одновременно поднимаются смех и почти настоящая дрожь, — если это твоя идея красивого возвращения, я официально считаю её отвратительной.
Из коридора немедленно донёсся голос Мары:
— С кем ты там разговариваешь?
Я ещё не успел ответить, как она уже распахнула дверь, заглянула внутрь, увидела огонёк в глазнице и застыла на месте.
— О нет, — очень медленно произнесла она. — Только не говори, что это теперь будет регулярно.
Череп повернулся чуть в её сторону и совершенно сухо сказал:
— Если снизу продолжат вести себя без уважения к режиму тишины, возможно, да.
Мара несколько секунд молчала, потом резко выдохнула:
— Вот теперь я точно слишком устала.
На шум почти сразу явился Фиска, за ним — Бранн, а следом, разумеется, и Кранк, потому что ничто так не притягивает это существо, как возможность оказаться в центре чужого потрясения.
— Почему все стоят у кабинета? — начал Кранк, протискиваясь вперёд. Потом увидел полку. Потом огонёк. Потом открыл пасть. — Это что, говорящий череп?
— Да, — мрачно сказал я. — И я почему-то даже не удивлён.
Бранн шагнул в комнату, увидел Йоргена и застыл так, как будто мир только что снова ударил его под дых. Но на этот раз он быстрее справился с собой.
— Ну конечно, — хрипло сказал он. — Конечно, ты и тут нашёл способ вернуться без нормального доклада.
— Привычка службы, — ответил Йорген.
Бранн на секунду зажмурился, потом нервно, почти зло усмехнулся.
— Чтоб тебя.
Фиска же, к моему великому и мрачному удовольствию, первым делом сказал вовсе не что-то возвышенное.
— Подождите, — очень серьёзно произнёс он. — Если Йорген теперь официально череп на полке, мне нужно понять, в какой раздел учёта это вносить.
Я уставился на него.
— Ты невозможен.
— Нет, — сухо сказал Фиска, не сводя глаз с полки. — Я последователен. Это разные категории.
Кранк взвился:
— И почему все воспринимают это так спокойно?! У вас буквально ожил череп!
Мара перевела на него тяжёлый взгляд.
— Кранк, после всего, что было, оживший череп — уже не первая строка в списке странностей.
— Но он разговаривает!
— И иногда, — сухо заметил Йорген, — говорит полезные вещи. В отличие от некоторых.
Кранк задохнулся от возмущения.
— Я не обязан терпеть насмешки от мебели!
— Он всё тот же, — пробормотал я, и в голосе у меня, к собственному удивлению, прозвучало больше тепла, чем я собирался позволить при свидетелях.
Мара это услышала и, конечно, ничего не сказала. Только уголок её рта едва заметно дрогнул.
Я поднялся, подошёл к полке и посмотрел на череп в упор.
— Ладно, — сказал я. — Начнём с главного. Что значит — снизу снова стучат?
Красный огонёк в глазнице чуть усилился.
— То и значит, начальник. Из глубинного контура идёт ритмичный звук. Не обвал. Не естественное смещение. Кто-то или что-то бьёт изнутри по старому камню.
Тишина в кабинете стала тяжёлой и густой.
Первой её нарушила Мара.
— Ну конечно, — сказала она с мрачной обречённостью. — А я уже почти успела поверить, что нам дадут хотя бы неделю спокойно пострадать.
Бранн хмыкнул, но без веселья.
— Неделя? Ты сильно переоцениваешь наш образ жизни.
Фиска уже потянулся к блокноту.
— Если снизу снова активность, надо заводить новый журнал.
Я повернулся к нему так резко, что он даже моргнул.
— Фиска.
— Что?
— Я тебя предупреждаю.
— А я заранее фиксирую обстоятельства.
Кранк вспрыгнул на стол.
— Если мы опять идём вниз, я требую пересмотра долевого соглашения в части героического риска!
— Сядь, — сказал я.
— Я и так сижу!
Мара фыркнула. Бранн потёр лицо ладонью. Йорген сухо произнёс:
— Начальник, если позволишь совет: лучше начать с постов и нижних заслонов. А потом уже слушать, как дракон торгуется с судьбой.
Я медленно выдохнул и неожиданно понял, что, несмотря на усталость, на раздражение, на вновь поднявшую голову тревогу, внутри меня есть ещё кое-что. Не просто готовность. Не просто привычка. Что-то гораздо более странное и, возможно, опасное — ощущение, что я снова на своём месте. Мир опять лез ко мне с очередной невозможной проблемой. Подземелье опять не собиралось становиться простым. Йорген опять был на посту, пусть и самым нелепым способом из всех доступных мирозданию. И все эти люди — измученные, упрямые, язвительные, невыносимые, мои — снова стояли в одном кабинете, готовые ругаться, считать, спорить и, если понадобится, опять держать эту каменную дыру от полного безумия.
Я посмотрел на них всех, потом на череп, потом на бумаги, которые ещё минуту назад казались мне вершиной мучения, и вдруг усмехнулся так, что Мара сразу прищурилась.
— Что? — спросила она. — У тебя опять идея?
— Хуже, — сказал я. — У меня должностные обязанности.
Йорген издал звук, подозрительно похожий на сухой смешок.
— Тогда, начальник, боюсь, снизу им действительно не повезло.