Страница 20 из 27
Леди, — хотелось сказать Демиру, — вы старше меня вдвое и олицетворяете собой все, что я ненавижу в этом мире. Вместо этого он выдал улыбку, которую можно было истолковать и как «вы сошли с ума», и как «я заинтригован». Судя по всему, она выбрала второй вариант. «Я закажу еще вина», — сказала она. «Но нам нужно разобраться с вашей селизийской подружкой. На днях она натворила немало бед, и мои советники говорят, что она так просто не отступится».
«Разобраться с ней?» — повторил Демир.
«Подкупите ее. Убейте. Мне все равно. Главное, чтобы она убралась отсюда».
Демир открыл было рот, чтобы выдать ответ, которого у него не было, но его спасло появление стражника. Это была одна из оруженосцев Балкани, которая бросила на Демира тяжелый взгляд, после чего подошла и что-то зашептала на ухо Вави. Глаза матриарха сузились. «Черт», — пробормотала она. «Эта сука громит Дриз. Она убила еще одного из моих рыцарей и прорубается сквозь моих стражников. Как мне ее остановить?»
И Вави, и оруженосец выжидающе уставились на Демира. «Вы это мне?»
«Да! Вы же сами сказали, что близко ее знаете!»
Демир огляделся и мысленно пожалел, что разнес в щепки свой стул. Цыкнув языком, он попытался воззвать к своим дипломатическим навыкам. Сказать что-то подходящее, чтобы сгладить ситуацию. Оставить их в неведении. Заставить их думать, что они победили. Но он так чертовски устал, а Вави была столь невыносимо занудной. «Достаточно близко, чтобы понимать: вы не сможете ни откупиться от нее, ни запугать», — признался он.
Вави открыла рот, но, похоже, передумала говорить то, что собиралась.
«Ба! Собирай свою приятельницу, — велела она оруженосцу, — и всех остальных. Я разберусь с этим сама. А вы, — она указала на гласдансера и стражников в комнате, — глаз с него не спускайте. Я вернусь через несколько часов. Посмотрим, поубавится ли у вас спеси, когда я принесу хорошенькую головку этой селизийки».
Демир не мог пошевелиться. Он стоял рядом с развороченными обломками своего стула и слушал, как уносится прочь первая волна стражников. Какое-то время он еще различал яростные выкрики Вави, раздававшие приказы, пока наконец все не стихло, когда отбыла следующая волна. У него кружилась голова и болела грудь, но это было другое ощущение растерянности, нежели то, которое он испытывал утром. Он, по-видимому, больше не бежал, но и ничего другого не делал. Ноги как будто приковали к месту. Руки были тяжелыми.
В очередной раз он не мог ни сформулировать, ни осуществить какой-либо план. А ведь это должно быть легко. Он же гласдансер! Он должен был бы с легкостью расправиться со своими тюремщиками, угнать лошадь и помчаться вслед за отрядом Вави с яростной решимостью человека, способного убивать без труда и при этом выглядеть великолепно. Но кого убить первым? Через какую дверь пройти? Где конюшни?
А само убийство? От одной только мысли об этом его тошнило.
Медленно, неумолимо эта тошнота нарастала. Она зародилась в самой глубине его живота и, казалось, затопила все остальное тело. В пальцах рук и ног закололо. Конечности онемели. В голове потяжелело, и ему потребовались все остатки силы воли, чтобы сдержать слезы.
Он потерпел неудачу. Он подвел жителей Холикана. Подвел жителей своей провинции. Подвел свою мать и разрушил собственную карьеру. Подвел друзей. А теперь он подводит Чиату, сиднем сидя на месте, пока целая стеклопроклятая армия движется в ее сторону, чтобы окружить и прикончить.
Эта тошнота была смесью ярости и скорби, слившихся в жуткое месиво. Она застряла в горле, подпитываемая беспомощностью и усугубляемая осознанием того, что он не должен быть беспомощным. Живот болел сильнее, чем когда его ударил тот стражник. Он чувствовал, как сжимаются уголки глаз, пока отчаянно пытался скрыть с лица малейшие следы своего страдания. Сделай же что-нибудь! — кричал он внутри собственной головы. Сделай что-нибудь, иначе Чиата умрет.
Наконец, пересиливая себя с мучительным трудом, он повернулся к гласдансеру.
«Таниш». Имя вырвалось хрипом. «Таниш, — повторил он уже тверже, — Вави вообще знает, насколько ты слаб?»
У него ничего не было. Ни плана. Ни идей. Только язык, который привык молоть без умолку.
Глаза гласдансера округлились от страха. За его спиной несколько стражников переглянулись и неловко переступили с ноги на ногу.
«Я задал тебе вопрос, Таниш», — произнес Демир. Его голос прозвучал спокойно и смертельно, чтобы скрыть дрожь. «Ты находишься в том странном, редком положении между незначительным и значительным талантом, не так ли? Достаточно силен, чтобы пустить пыль в глаза. Но достаточно слаб, и я готов поспорить, что в Министерстве Легиона тебя просто подняли на смех. Ни одна из оссанских семей-гильдий не стала бы тратить время на кого-то вроде тебя, но здесь, в глухой провинции? Ты сойдешь за неплохое приобретение», — признал он. «Вот только сомневаюсь, что Вави в курсе, насколько ты на самом деле бесполезен». Демир заставил себя оторвать от пола одну ногу, затем другую и медленно подошел к Танишу вплотную, лицом к лицу.
«Она знает, насколько ты слаб?» — повторил он свой вопрос.
По лбу Таниша покатилась капля пота.
«Нет», — пискнул он.
Демир долго смотрел старшему мужчине прямо в глаза, после чего развернулся и подошел к столу Вави.
«Эй», — сказал один из стражников. «Эй! Что ты делаешь? Ничего не трогай!»
Демир метнул в стражника взгляд, вложив в него всю свою ярость. Тот судорожно сглотнул и умолк. Больше никто не проронил ни слова. Демир отыскал карандаш, клочок бумаги, быстро набросал короткую записку, после чего зашагал обратно и сунул ее в нагрудный карман куртки Таниша.
«Отдай это Адриане Граппо в отеле «Гиацинт» в Оссе. Она подыщет тебе непыльное местечко в одном из наших заграничных владений. Будет платить гораздо больше, чем ты заслуживаешь, и обеспечит твоей семье безбедную жизнь. Тебе больше не придется горбатиться на такую дрянь, как Вави, а главное… мне не придется тебя убивать». Наклонившись к нему, он прошептал: «Я отзову это предложение, если ты не выйдешь из этого дома в течение двух минут».
Они смотрели друг на друга целую вечность. Таниш, казалось, потел кровью. Демир же сохранял заспанное выражение лица, хотя взгляд его оставался жестким, а челюсти — крепко сжатыми.
«Тик, — тихо сказал он, - так».
Таниш бросился бежать.