Страница 46 из 76
— Не биография. Расход, — я провожу пальцем от нижней точки к верхней и обратно, заставляя Пантелеева смотреть не на меня, а на две позиции. — Длина очереди, смена места после нашей третьей серии и возвращение на верхнюю через пятнадцать минут. Если он тратит, у него кончатся патроны. Если возвращается, значит, верхняя точка ему нужна больше, чем жизнь в укрытии.
Пантелеев поднимает голову.
— Боезапас?
— Не знаю, сколько у него в запасе. Знаю, что он выпустил примерно сотню.
— Сотня — не расход, — Пантелеев отмахивается и тут же возвращает руку на маховик. Он хочет закрыть вопрос, но от орудия не отходит: ответ всё-таки ждёт.
— Для «максима» с лентой на двести пятьдесят, — я перевожу дыхание и слушаю, не идёт ли от берега новый звук, — это меньше половины.
— А если не «максим»? — он разводит руки, оставляя между ними место для оружия, которого мы не видим.
— При магазине на двадцать пять — он уже четыре раза менял, и мы бы услышали паузы.
— Паузы слышали, — Пантелеев стучит себя пальцем по уху. — Или это твой пулемётчик тоже нарочно нам показывал?
— Мы слышали паузы по десять-двадцать секунд. На новый магазин уходит три секунды. Ленту он меняет за минуту. Он не трогал её ни разу.
— Значит, в этой ленте у него ещё больше половины, — Пантелеев произносит это тише, чем всё остальное, и в сторону, не мне: считает вслух за противника.
— До света он додержит.
— Плохо, — он снимает рукавицу, зачем-то смотрит на свою пустую ладонь и надевает обратно. Держаться ему сейчас не за что впервые с тех пор, как ушла шлюпка. — Значит, снять его голодом до рассвета не выйдет.
— Хорошо.
— Чего хорошего? — Ковтун переползает через станину, чтобы оказаться со мной лицом к лицу, и садится так близко, что я слышу, как у него стучат зубы. Ремень карабина он мнёт в кулаке, там, где брезент протёрся до нитки. — Он шлюпку прошил. Балаклавского там оставил. А ты ему порядок в заслугу ставишь.
— Я ему ничего в заслугу не ставлю, — я развожу перед собой две забинтованные ладони на ширину плеч и свожу обратно. Между ними умещается весь путь пулемётчика туда и назад. — Он не уйдёт и не пропадёт. Пока сидит на месте и стреляет, я знаю, где он. Предсказуемого можно прижать.
— А нельзя?
— Тогда хотя бы знать, откуда придёт следующая.
Ковтун перестаёт тереть ремень, но руки с него не снимает. Он не согласился; только отложил спор до первой пули, которая подтвердит мои цифры или сделает их пустой болтовнёй.
Восьмая отваливает от мола к нам.
Я слышу уключины и поворачиваюсь. Звук идёт снизу и слева, из-под чёрной стенки, и на воде его слышно раньше, чем видно саму шлюпку: дерево о дерево, через полторы секунды опять дерево о дерево, и между этими двумя ударами — короткий плеск, когда лопасть выходит из воды.
Следующий удар опаздывает. Я успеваю вдохнуть, задержать воздух и решить, что шлюпка остановилась у мола. Дудка тоже слышит пустое место: его ладонь застывает над лотком. Потом из темноты приходит скрип сразу двух уключин, неровный, с натугой. Гребцы не встали — один пропустил воду и догнал второго. Воздух выходит у меня через зубы так резко, что Пантелеев бросает казённик.
— Гружёная?
Я слушаю промежуток между двумя ударами уключин. У порожней шлюпки он короткий и неровный, у гружёной — длинный и одинаковый, потому что гребцы налегают всем корпусом и вытягивают весло до конца. Сейчас каждый гребок начинается с глухого толчка, будто вёсла сперва должны сдвинуть не воду, а весь вес людей на банках.
— Тяжёлая, — я показываю Пантелееву раскрытую руку и медленно опускаю её. — Один гребец сбивается с темпа.
— Лишь бы не раненого, — Ковтун подаётся к борту.
— Назад, — Пантелеев ловит его за ремень и возвращает под щит. — Ей от твоей головы легче не станет.
Ковтун упирается в палубу, но остаётся. Он хочет видеть тех, кого везут; Пантелееву нужно, чтобы до их прихода не пришлось отправлять за борт ещё одну шлюпку.
Дудка, не дожидаясь оклика, подтягивает к себе кранец и разворачивает корпус вполоборота к лотку — так, чтобы патрон шёл к орудию по прямой, без разворота плеч. Пантелеев видит это движение и больше ничего у него не спрашивает.
— Мошкин. Верхняя точка, как стояла.
— Взял, товарищ старшина, — Мошкин говорит это в резину наглазника, не отнимая лица, и голос выходит сдавленный, придушенный собственным плечом. Правой рукой он трогает рукоять, левой доводит маховик на волос и там оставляет обе. — Стоит.
— Гуляев, скажешь, когда она войдёт в середину, — Пантелеев устраивает плечо у щита рядом с наводчиком. — Один раз. Не угадывай заранее.
— А что мне держать?
— Верхняя моя. Твоя — шлюпка.
Мне хочется держать обе. Если я прав насчёт пулемётчика, он покажется сверху, и я увижу это первым; если отвернусь от воды, наши же могут провести огонь через лодку. Права выбирать у меня нет, и это оказывается тяжелее, чем сама работа: слушаться, зная больше, чем тот, кого слушаешься.
Я ставлю локоть в выемку щита и беру глазами две точки — обломок стенки слева и чёрный горб буксирной бочки справа. Между ними тот кусок воды, где шлюпка выходит из тени мола и полторы минуты идёт открытая. Холод от брони проходит через мокрый рукав в кость. Берег остаётся сбоку, там, где его нельзя видеть и невозможно забыть.
Скрип уключин приближается.
— Вошла.
— Огонь.
Хлопок.
И берег отвечает.
Верхняя точка, длинная очередь, по шлюпке.
Но на этот раз я успеваю.
— Он на верхней! — я не отрываю глаз от зубца. — Наводка стоит!
— Стоит, — подтверждает Мошкин из-под наглазника и подтягивает колено к станине, чтобы сесть плотнее. Он сидит выше всех нас, и плечом ему приходится заслонять кусок берега, который иначе видел бы я.
— Огонь!
Хлопок.
Казённик откатывается и возвращается. Заряжающий уже подаёт следующий патрон, но лоток ещё дрожит; медное донце бьёт о край и срывается вбок. Он ловит патрон предплечьем, прижимает к груди и снова выводит на прямую.
— Не рви, — Пантелеев удерживает ствол и даже не смотрит на него. — До упора досылай. Мне быстрый клин не нужен.
— Возьму, — Дудка толкает патрон основанием ладони. Затвор закрывается с тяжёлым металлическим стуком. — Готово.
— Огонь.
Хлопок.
Между нашим первым и вторым выстрелом проходит восемь секунд, между вторым и третьим — семь. Это быстро — так быстро, как только может быть с ручным заряжанием на холодном металле.