Страница 42 из 76
Глава 12
— Прошла по щиту. Заряжающему по каске чиркнуло, — Пантелеев ведёт пальцем по свежей борозде на броне и заканчивает движение у вмятого края.
Бондарь молча протягивает руку. Дудка снимает каску и подаёт. Бондарь щупает металл пальцами в темноте, находит борозду и ведёт ногтем вдоль неё. Содранная кромка царапает ноготь.
— Борозда. Металл сорван. Голову покажи.
Дудка уже тянется за каской и машет свободной рукой — ничего там, отдавай. Бондарь каску не отдаёт. Берёт его голову двумя руками и поворачивает к себе, хотя заряжающий всем телом подаётся обратно к орудию, разбирает пальцами мокрые волосы, надавливает в двух местах. Заряжающий не морщится ни разу, только косится на лоток: без него туда уже встал второй номер.
— Шишка. Тошнит?
Мотание головой.
— В глазах двоится?
То же самое.
— Значит, живи, — санитар стучит костяшкой по борозде и возвращает каску. — Только не выбрасывай: она за тебя уже отработала.
Заряжающий надевает её обратно и затягивает ремешок под подбородком туже, чем носил до сих пор.
Санитар обходит станину и останавливается надо мной.
— Руки.
— Ты их полчаса назад перевязал.
Он не отвечает и держит руку протянутой.
Я показываю.
Бинты на обеих ладонях грязные, но чистые от крови.
— Держится, — санитар нажимает на край бинта и убеждается, что узел не пополз. — Не хватайся больше за щит.
Я развожу ладонями — постараюсь. Санитару этого мало. Он поворачивается к Пантелееву и показывает на меня пальцем, потом на щит, потом коротко хлопает в ладоши.
— Услышал, Гуляев? — командир орудия кивает санитару и с готовностью разминает правую кисть. — Ещё раз за щит схватишься — эту руку я тебе сам перевяжу. К станине.
Я убираю ладони под мышки. Бондарь смотрит, пока обе не исчезают, подхватывает сумку под локоть и уходит к борту, где его уже зовут в две глотки.
Я смотрю ему вслед: хороший санитар.
— Хороший, — Пантелеев провожает его взглядом до самого трапа. — Он до войны в Ялте фельдшером в санатории работал. Отдыхающим давление мерил. Здесь и научился. За три месяца.
Я сижу, прислонившись к тумбе, и слушаю корабль. Мокрое железо вытягивает тепло сквозь штаны; стоит перенести вес, и край тумбы упирается между лопаток в новое место, где ещё не онемело.
С борта поднимают раненых. Я слышу знакомые уже слова: «верхние взяли», «нижние отпустили», «голову выше». Санитар заслоняет кому-то воду за бортом своим лицом: «На меня смотри. Как зовут?» Под палубой ровно и терпеливо работает дизель, держа тот минимальный ход, который не даёт кораблю навалиться на мол; дрожь от него входит в лопатки через орудийную тумбу.
И слышу, как далеко за складкой суши, в городе, бьёт артиллерия — с той стороны, ритмично, по три-четыре разрыва с паузами.
Пантелеев подставляет разрывам левое ухо и слушает, шевеля губами в такт.
— Бьют по Северной, — он не перестаёт считать губами разрывы, отсчитывая их один за другим. — По звуку. По Северной звук приходит через воду и глухой. По Корабельной — резче, там камень.
Я поднимаю забинтованную руку и обвожу ею полукруг от Северной до Корабельной и дальше, за мыс.
— Сегодня по всему, — он обрубает мой полукруг ребром ладони на середине. — Они с шестого числа не останавливаются.
Я всё-таки довожу руку до мыса и оставляю её в воздухе.
— Опусти, — Пантелеев отводит мою кисть вниз двумя пальцами, за бинт, где не больно. — Там работают чужие пушки, и до них тебе с этой палубы не дотянуться. Твоё — вон тот зубец, пятьдесят метров. Начнёшь смотреть на весь берег — прозеваешь свои пятьдесят.
Он садится рядом со мной на палубу и вытягивает ноги. Носки сапог у него смотрят в разные стороны, и он их не поправляет.
— Ты знаешь, что смешно? — он поддевает носком пустую гильзу и прокатывает её по мокрой палубе до второй. — Мы сегодня из этой пушки за полчаса выпустили больше, чем за всю войну до сегодняшнего дня. Двадцать четыре выстрела. За полгода войны — два.
Он загибает пальцы, перечисляя: три пристрелочных, шесть в первый заход, три во второй, четыре редким, три по нижней, два по следующей переправе и три по левой. Пальцев не хватает, он начинает по второму кругу и доводит до конца.
Досчитав, он смеётся — один раз, не к месту, как смеются от усталости. Полгода эта пушка стояла под чехлом и была на палубе грузом; сегодня она работает, и ему это нравится больше, чем он согласился бы сказать вслух.
Я пересчитываю в уме. Сходится.
— Сколько осталось в кранцах?
— Десять. Подали шесть, ушло двадцать четыре. Сейчас ещё подадут.
Смех у него кончается на этом слове. Я показываю подбородком на верхнюю точку берега и поднимаю брови: а если он вернётся?
Пантелеев молчит и трёт большим пальцем шов на брезентовой рукавице.
— Тогда будем стрелять с десятью в кранцах и с подачей через палубу, — большой палец его так и ходит по шву рукавицы, туда и обратно. — И это будет плохо. Настолько, что между выстрелами будет не восемь секунд, а двадцать пять. Потому что подносчик пробежит по палубе, спустится, возьмёт два, поднимется и добежит обратно.
Я вожу пальцем по мокрому железу палубы: от люка к кранцу, и ставлю через равные промежутки точки, четыре штуки, и соединяю их одной чертой.
— Поставить людей от люка до кранца через три шага, — я вдавливаю забинтованный палец в последнюю точку. — Патрон идёт из рук в руки. Никто не бегает.
Пантелеев дослушивает до конца и не отвечает. Достаёт из кранца учебный патрон и без предупреждения кладёт мне его в перевязанные ладони — всей тяжестью сразу.
Два с небольшим килограмма садятся на ожог. Гильза холодная и потная от ночи, латунь под бинтом сразу становится скользкой, и я держу её не пальцами, а всей рукой, как держат то, что нельзя уронить. Я не роняю, но воздух сквозь зубы беру.
— И ты предлагаешь его кидать из рук в руки в темноте на качке, — он переворачивает воображаемый патрон в воздухе носом вниз и роняет кулак к палубе.
— Не кидать. Передавать, с касанием. Уронят один из ста.
Кулак останавливается у самого железа, но глухой удар я уже успеваю услышать в голове.
— Он не взорвётся, — я переношу вес учебного патрона на предплечья, разгружая ладони. — У него взрыватель с предохранителем, который снимается при выстреле.