Страница 12 из 76
Первым туда добегает Ковтун. Он вскакивает на колесо, перекидывается через борт и начинает подавать. Второй принимает снизу. С верхней площадки сходней мне открыто то, чего им обоим снизу не разглядеть: огонь подбирается из-под капота к моторному щиту, а за щитом бак.
— Ковтун! Три человека и уходи! Больше не успеешь!
— Их восемь!
— Три! — Я вцепляюсь в планширь предплечьями, потому что ладонями не могу, и от этого голос выходит хриплым и злым. — Ковтун, я считаю! Три и вниз!
Он подаёт четвёртого. Пятого. Я считаю вслух, и счёт ложится ровно, тем самым голосом, которым столько лет отсчитывал дистанцию и время до поворота, — а внутри всё это время держится одна короткая мысль: если я ошибся в оценке огня на пять секунд, то смотрю сейчас на человека, которого через пять секунд не будет. На «шесть» у меня уже нет голоса на «семь». Горло сводит, как свело бы под той же марлей, что и ладони, и я понимаю, что сейчас впервые в этом теле отдам приказ, который человек не выполнит.
Ковтун подаёт седьмого и прыгает с борта сам. Восьмого он не подаёт: тот лежал у самой кабины, и его не стало ещё до того, как Ковтун вскочил на колесо.
Бак не взрывается. Огонь под капотом садится сам, съедает проводку и глохнет, оставив после себя чёрное вспученное железо и запах, который продержится в носу ещё двое суток. Так тоже бывает, и бывает чаще, чем закладывает человек, отмеряющий чужие секунды со стороны. От этого не легче ни на грамм. Я двадцать секунд говорил вслух числа, зная, что считаю не носилки, а то, сколько людей у меня после этого останется.
Самолёты уходят на юг. Зенитки бьют им вслед ещё с полминуты и замолкают одна за другой. Возвращается звук воды у бортов.